?

Log in

No account? Create an account

Верхний пост

Вот, что я вам скажу - я пугаюсь. Пугаюсь, когда вдруг открываю почту и вижу, что совсем незнакомые люди добавили меня во френды. (Звучит-то как - "во френды"!).

Заглядываю к ним в журнал и тут же начинаю дико смущаться - человек, например, пишет о кризисе, серьезно пишет, со знанием дела... или о политике, ну что его может у меня заинтересовать? Мы с Рыжим? Трудовые будни редакции дагестанской газеты? Мои ебанутые друзья или не менее ебанутые недруги?

А у некоторых, вы не поверите, в журнале ВАЩЕ ничего не написано! И даже пол определить нельзя, понять - писает этот человек стоя или сидя. А это ведь очень важно знать. Для меня, во всяком случае. Потому что с девочками я все-таки по-другому говорю, совсем не как с мальчиками.

Вот.

Так что я предлагаю, если вы уж меня за каким-то зафрендили, то не сидите, как суки невежливые в своей темноте и анонимности, потому что хрен его знает, чего вы там высиживаете, какую нечеловеческую мысль - а хоть дайте понять, кто вы. Ведь, ей Богу, как-то неуютно. Хотя я полагаю, что все меня страшно любят, иначе бы терпеть не сумели, но иногда подозрение закрадывается, а вдруг -нет? Вдруг не любят? Или любят не так и не туда. И тогда я начинаю тормозить и плохо спать, и всхлипывать во сне, и пишу с оглядкой, и вообще порчусь.

И хотелось бы... хотелось бы, чтоб вы как-то уж обозначались, что ли. Не обязательно "Здравствуйте, меня зовут Ромуальд, Скорпион, 42, 189, $56 000, Химки, ст. 212 УК РФ, плачу алименты, западаю на официанток и буфетчиц, 7,3 см в эрегированном состоянии", но что-нибудь такое, что мне позволит хоть приблизительно представить, кто тут за ширмочкой сидит.

Теперь, говорят, надо про френд-политику...
Политику, значит...
Да, как в жизни все.
Взаимно не френжу.. или френдю?
Не обижаюсь если этого, неудобосказуемого не делают со мной.
Не слежу за отфрендом, не мстю и в коменты с воплем "сука" не рвусь.)))
Сама с 2008-го отфрендила очень мало человек.
Если уж совсем неинтересно читать или конченные мудаки.

Оюб


Снимала вчера. И писала вчера.
Но замерзла и простыла, не поехала сегодня на продолжение. Только зачем-то купила цветы. Белые хризантемы. Мне подумалось, вдруг ему в этом страшном зале суда будет приятно увидеть цветы. Ну, они будут лежать рядом и говорить, что жизнь есть и в ней не только ужас. боль. несправедливость, бесправие. бесчестие. но и другое .


Read more...Collapse )
Текст моего друга и коллеги Тимки Джафарова для Colta.ru


К 20-ЛЕТИЮ СОБЫТИЙ В ПЕРВОМАЙСКОМ: ВОСПОМИНАНИЯ ЗАЛОЖНИКА





Стокгольмский синдром я испытал на себе в январе 1996 года, когда стал одним из добровольных заложников боевиков Радуева. «Добровольцы», командиры боевиков, арабские «наемники» и несколько кизлярских милиционеров, захваченных бандитами, набились в головной автобус. Он был напичкан оружием и взрывчаткой, под ногами Турпал-Али Атгериева лежала противотанковая мина, на которую он направил автомат и не отводил его всю дорогу от Кизляра до Первомайского. В еще восьми автобусах двигались колонной остальные боевики и другие заложники, захваченные в Кизляре.

Рядом со мной сидел увешанный оружием араб. Он делился со мной сушеным мясом, я позволял (а куда деваться?) ему прикорнуть у себя на плече.

А потом нашу колонну остановили у Первомайского ракетным ударом с вертолета по ходу движения. И пулеметной очередью, прошившей капот впереди идущей милицейской машины. И началось… Боевики разоружили и пленили отряд новосибирских омоновцев, окопавшийся у Первомайского, и стали разворачивать оборону. Одновременно шли переговоры об освобождении заложников. «Нас федералы не выпустят», — сказал мне тогда друг и коллега Руслан Гусаров

Похоже, это поняли и заложники-«добровольцы» из числа дагестанских министров и депутатов. Сначала они просили Радуева дать им оружие, чтобы вместе защищать жизнь. А получив отказ, один за другим покинули автобус. Для участия в переговорах. Радуев их отпускал. И улыбался понимающей улыбкой…

Вот тогда я и испытал чувство некой симпатии к этим бородатым ребятам. Психика — странная штука. И коварная. То, что они захватили больницу, что убивали людей, ушло на второй план. А на первый вышло — нас всех вместе хотят убить. А они ведь и мясом со мной делились, и вели себя без паники, и командиры их выгодно отличались от Куликова-Барсукова — сытых, лоснящихся генералов, готовых пожертвовать сотнями жизней своих граждан, лишь бы не повторить ситуацию с «триумфом» Басаева в Буденновске. И предательская мысль в голове: «Из Буденновска Басаева отпустили, потому что заложниками были русские люди. А мы для них — такие же “чурки”, “духи”, как и боевики. Нас им не жаль». Время, кстати, подтвердило, что я частично был прав. Заложников в Первомайском «освобождали» с помощью вертолетов, танков и артиллерии. Но это было позже.

А тогда… Тогда мое поначалу робкое сочувствие боевикам постепенно трансформировалось в желание взять в руки оружие и дорого продать свою жизнь. И не в попытке освободиться из плена… Не знаю, чем бы это закончилось. Но за мной и Русланом Гусаровым пришел полковник милиции Умахан Умаханов — главный в тот момент переговорщик со стороны федералов. О том, что мы остались в автобусе, ему напомнил Алик Абдулгамидов [3] — он вышел чуть раньше, делал репортаж. На просьбу отпустить нас, журналистов, Радуев только устало махнул рукой: «Пусть идут. Все самые ценные все равно ушли уже».

И потом, просматривая репортажи о штурме села, я бесился от откровенного вранья российских официальных лиц. О «расстреле боевиками шестерых старейшин» или о том, что «живых заложников в селе нет», о «бетонных укрепленных точках и сети траншей», якобы заранее подготовленных. От бравурных репортажей об артиллерийских и воздушных ударах. От того, как на лобовой штурм села отправляли дагестанский СОБР — подразделение, бойцы которого готовились для выполнения совершенно других задач. И гибли в этой мясорубке.

Мое поначалу робкое сочувствие боевикам постепенно трансформировалось в желание взять в руки оружие и дорого продать свою жизнь.

Я ведь знал, что никто не расстреливал старейшин. Знал, что большинство заложников живы и именно их сейчас утюжат артиллерия, авиация и бронетехника. И память о Буденновске…

И почувствовал облегчение, когда часть боевиков сумела вырваться из окружения. Вместе с заложниками. «Они ушли босиком по снегу», — заявило тогда федеральное командование. Не уточняя, что ушли они по минному полю. И проложили сквозь него дорогу не заложники, а те самые арабские «наемники». Они побежали через него. Погибал один — по его следам бежал другой. И так — пока они не проложили тропинку для остальных.

Это поступок «наемников» до сих пор вызывает мое уважение. Но сочувствия к ним у меня уже давно нет. Переболел я. Изжил. Это был долгий процесс выздоровления. Многолетний. С кризисами и рецессиями. Вот, например, спектакль «суд над Радуевым». Я освещал этот процесс... Вы помните, за что он получил пожизненное заключение? Вовсе не за Кизляр. За организацию теракта в Пятигорске. Настолько топорно работало гособвинение, что не смогло подвести обвиняемых под высшую меру за нападение на Кизляр. Пришлось приплетать теракт, за который были уже осуждены исполнители, и в судебном решении назван другой организатор — убитый к тому времени «начальник штаба армии» Радуева Ваха Джафаров.

И очень красиво и убедительно говорили подсудимые. О «защите Родины», о «воинском долге», о «правом деле»… Я чуть опять не «засиндромил».

И много лет я винил себя за то, что ушел тогда из автобуса. Не остался с другими заложниками до самого конца. Обвинял себя в трусости и предательстве. Это тоже симптомы той болезни.

Стокгольмский синдром всего за сутки вцепился в мою психику. Это стало прививкой. Но сегодня я вижу все признаки болезни у огромной массы своих сограждан. Симпатию и сочувствие к тем, кто ведет мою страну к «Первомайскому». И даже отождествление себя с ними.

Tags:

ЛЬВОВ





Прекрасная и бессмертная наша жизнь
Ксения Агалли



Тут нельзя в лоб — ни говорить, ни писать. Львов не любит, когда в лоб, это не по-львовски — слишком торопливо, слишком прямолинейно для этого города, где презирают Эвклидову геометрию, где параллельные пересекаются и лента Мебиуса дело обычное. Можно только на цыпочках, только запинаясь, задыхаясь и перебивая самого себя, опасаясь найти вдруг верное слово, отменяющее и все уже сказанные, и бесконечное кружение возле, вокруг смысла, которое только и есть подлинный, настоящий разговор, а всё остальное — профанация, ведь неназываемое — не назвать…

Так вот, те, которые жили во Львове до меня, которые там родились и выросли, — они уже от города этого вроде бы немного устали. Они видели упадок, угасание и уплощение смыслов. Все эти переулки, брукивки, латунные ручки и кнопки звонков, польские слова, проступающие на стенах домов из-под побелки, как кровавое неотмываемое пятно; все особнячки, в которых хочется прожить последние свои годы и тихо угаснуть в кресле с раскрытым томом, к примеру, Монтеня; позвякивающие трамваи, запах кофе и копчёностей, торты с цукатами, которые словно гастрономическая проекция того же Львова; звучащее дивно «пани желает кавы?», опять кофе и коричневая с бежевым ажурная пена, стекающая по боку джезвы прямо на раскалённый песок; искажённая перспектива, прекрасная скособоченность зданий и мелкие подробности их устройства, вроде внутренних двориков, чёрных лестниц, глухой стены с единственным маленьким окошком на уровне 4-го этажа, Высокий замок над городом — им вроде бы немного поднадоели.

И они с радостью отдали мне его, как капризные барчуки отдают кухаркиному сыну прежде любимую, но потрёпанную игрушку. Исцарапанную, облезлую лошадку на колесиках. Когда-то нарядную и весёлую, а сейчас поблекшую и жалкую.





Но это для них — поблекшая, а для меня — волшебство, чудо, восторг. Я, девочка из пыльной и одномерной провинциальной Махачкалы, тогда не знала, что со Львовом нужно осторожно, что с него и с Артурушки Волошина начнётся тот страшный отсчёт, про который Игорь Клех написал: «Начали наконец умирать мы сами».

Ничего ещё я не знала. Ни про Лычакив, который расположится у меня в сердце и памяти, прирастая год от года. Ни про то, что вдали от Львова буду ещё много лет жить тем, что он мне дал, дышать его отравленным воздухом, что успела набрать в лёгкие, пить его горькую воду, а шпили его костёлов будут протыкать насквозь все новые города, куда я попаду. Просто всплескивала руками и ахала. Даже говорить не могла, не было тогда у меня подходящих слов.




Но в первую же ночь меня вытащили погулять. Тут-то всё и случилось, тут меня и накрыло. В Бернардинах, кажется. За крепостными стенами, подле монастыря, около колодца, который тогда ещё был прикрыт решётками, чтоб никто не упал, не потерялся в этой черноте и глубине. Только я не убереглась. Над ним склонилась, взглянула вниз и пропала навсегда. Что-то мне отразилось внизу, да так отразилось, что я подняла голову и сразу поняла, что стала другой, что до сих пор была пустой перчаткой, а тут город вошёл в меня, как ловкая сильная рука. И я пришлась ему по размеру.


Это было такое странное ощущение, такое странное и небывалое, что я даже рассказать о нём толком не могу. Могу только говорить, что все закоулки, все башенки, чердаки и подвалы, всё, что я находила потом в этом городе, — были знакомы, будто один раз уже виденные.
И треснутое окошко на втором этаже подъезда старого дома, через которое был виден внутренний дворик Музей-Аптеки с галереями и прелестной какой-то скульптурой.
И странная круговая квартира Жоры Чёрного, где можно было жить неделю и ни разу не встретить людей, которые жили там в одно время с тобой.


И комнатка под крышей, комнатка-квартирка на 4-м этаже трёхэтажного дома, где помещался целый мир, совсем другой мир, и хозяйкой его была девушка с «морским именем и мраморными глазами».


И за ночь вырастающие из домов балкончики и прочие финтифлюшки, которых ещё вчера не было, точно не было, ты же смотрел, а тут — проявились.


И лёгкая поступь Захер фон Мазоха, который вроде бы только что прошёл по этому вот переулку, но ты не видишь его и не можешь догнать.


И тень былого величия, принадлежности к Австро-Венгерской империи, причастность к её мрачной силе и великолепию, до сих пор не дающая покоя львовянам.




Ну а через год я уже жила в этом городе. И по ночам упрямо бродила по улицам, где мне открывалось разное, — такое, во что и поверить нельзя. Мой тогдашний муж поначалу дико возмущался, говорил, что одной опасно, и просился со мной. Но я никак не могла его взять, никак. Потому что, хотя он здесь вырос, и я его любила, как сорок тысяч братьев, но не ему над чёрным колодцем июльской ночью сказали, что он перчатка, которая по размеру пришлась чьей-то ловкой, сильной руке.

Истанбул

И это была последняя ночь в Стамбуле.
Во мне плескалась ракия и слёзы, а надо мной чайки метались в небе, как белобрюхие панические рыбы.





У меня до сих пор горько во рту от пахлавы и щербета, а в глазах рябит от огней и лиц.
Я не купила себе юбку — яркую, как середина лета, — мне казалось, что я её недостойна, и это всем станет ясно, как только они посмотрят на нас с юбкой.


Душа моя, я пела с какой-то странной женщиной в странном ресторанчике, представь!
Правда, пела, хотя этого никто не слышал, только она знала, что пою.
Но сначала послушай.


Тут так.


Надо идти по Истиклялю — это имя улицы, такое хрупкое бьющееся имя, ты подумай, а потом вдруг смертельно устать от всего, от чужого веселья, от огней; и тогда сразу свернуть в один из переулков и изнемочь уже от тесноты и жаровень, и гула голосов, и чужой речи, и запахов еды, таких густых, что ты пробиваешься через них и выходишь, пошатываясь, навсегда сытый, вот тогда и будет этот ресторанчик, душа моя.





И в ресторанчике будет его хозяин — гибкий седой мужчина, носастый, улыбчивый.
И будут сидеть его гости за столиком, практически на улице, и будет опять сидеть она. Ты поймёшь, что это она, у неё вульгарный смех и затравленный взгляд.
Она немолодая, густо накрашенная с оголёнными плечами и глубоким декольте. Она подзывает к себе каких-то оборванных уличных музыкантов, машет им, будто ищет спасения, и они подходят спасать, и она начинает петь.


Она поёт про родство и сиротство.


Про то, как прекрасна свобода быть жалкой и всё потерявшей.


Как мучительно ждать, когда на плечо опустится ладонь, но ложится только загар.


И это неосуществившееся незагорелое место на твоём плече и есть вся твоя тайна.


Твоя слабость.


Твоя отвага.


Твоя злость, и просьба, которую никто никогда не расслышит...
...и правильно сделает, правильно сделает.





Она пела, и я не понимала, как люди вокруг оставались живыми под этот её голос, который бился о стены и поднимался вверх к чёрному низкому небу над Истиклялем.


Пела про любовь, конечно, пела кому-то далёкому, заговаривала судьбу.


Давай убежим, — пела она, — давай убежим ото всех и станем ходить всюду вместе, держась за руки, и это будет вечно, то есть год или два, а потом ты закрутишь с красивой официанткой, станешь пропадать в её ресторанчике, а я с горя решу топиться, но передумаю и заведу шашни с дрессировщиком тигров и уже почти убегу с ним и тиграми, а ты уже почти перенесёшь все свои вещи к официантке, но вдруг как-то вечером мы, уже совсем чужие, случайно встеримся, посмотрим друг на друга и, не говоря ни слова, соберём наши манатки и уедем ночным автобусом. Уедем вместе в другой город, где всё повторится, и ещё повторится, но мы, в конце концов, обязательно будем уезжать ночным автобусом. Вместе.


Наверное, именно это она и говорила, я не знаю языка, а я смотрела на неё сверху с балкончика над залом, облокотившись на перила смотрела.




И я отвечала ей по-русски: знаешь, ты пой, — говорила я, — потому что когда ты поёшь так хрипло и фальшиво, я могу не думать ни о чём.


Я ей говорила: знаешь, вот кончается день, а с ним и город, и завтра станет всё другое, и я сяду в металлическую странную птицу, и она сделает вид, что летит, а на самом деле рабочие в спецовках просто передвинут декорации, и я забуду тебя, обязательно забуду, иначе станет больно жить.


Она была жалкая и красивая одновременно, и она купила венок, душа моя. Мимо бегали дети, продавали венки из цветов.


И она подозвала и купила себе венок.


И надела.


И сама расплатилась за него.


А ведь пятеро мужчин сидели с ней за одним столом.


Они кивали ей, улыбались, подливали в её стакан, но никто из них не дёрнулся, когда она полезла в свою сумочку за деньгами — и это ужасно неправильно.


Женщины не должны сами покупать себе такие венки. Как и такие юбки. Юбки, похожие на пёстрое лето, не покупаются просто так, от скуки, от много денег, особенно если ты не носишь юбки; я говорила себе: пойми, ну это смешно, мне её никак нельзя.


А эта женщина, потерянная сестра, она хрипло пела, будто кричит и плачет, и всё понимала про юбку, про чаек, про судьбу и тоску, слишком много понимала, в этом своём венке, чтобы я могла там оставаться, душа моя, слышишь ли?!

о квадратуре круга

Такие хорошие люди работают в Визаже на 26 Бакинских комиссаров!

Прямо щербет и пахлава, а не люди!

Когда к ним вваливается Нечто в красной шляпке, надвинутой на глаза. они сразу понимают, что на самом деле красная шляпка это тот же коричневый берет, а значит под ним - женщина-трудной-судьбы.





И в ответ на просьбу найти ей вооооот такую вот пудрочку - очень хорошая, но название не помню, помню только, что зеленая квадратная коробочка, ой, я совсем нихрена не запоминаю. но клевая пудра, любимая прямо, а я ее потеряла то ли в Праге, то ли в Сепараторном поселке. как последний еблан, девушка, выручайте, а то - все! - они не гонят это Нечто взашей. а находят ему эту безымянную квадратную в зеленой коробочке, хотя уже и в другой упаковке, круглую, и называют имя ей. и смеются, и предлагают приходить и снова их радовать!))


Боженька, когда ты будешь жечь напалмом этот город, убереги пару мест, ладно?
Дом 15, заремодадаевой квартиру, мастерскую Пати гусейновой на Редухе, "куриный магазин" рядом с моим домом, "Хуторок", что на углу Гагарина и 26 с его курзе и коньяком, Шамхала мастерскую, будочку сапожника у Второго рынка, куда ходят не столько чинить шузы, сколько поболтать и вот этот вот Визаж.

Смотри, я очень на тебя надеюсь!!!

#Город
#Даги

ТБИЛИСИ

Плакать я начала буквально сразу же. Как только приехали в Тбилиси.



Во мне вдруг обнаружилось столько любви, что она иначе не выражалась. Изливалась слезами, притягивала мои ладони к ржавым перилам и старым потрескавшимся стенам, иногда обрушивалась с такой силой, что я падала на асфальт и прямо там лежала, задыхаясь от нежности и счастья, а машины объезжали меня опасливо.



Чужая старенькая женщина погладила меня по щеке и сказала «девочка моя», а я поймала её сухую коричневую руку и поцеловала в ладонь, будто всегда так делала, и почувствовала, что прощена. Так будет ещё не раз. Через два года я снова буду шагать по этому городу, забреду в какие-то крохотные путаные дворики — из тех, что размазываются ветром, как только ты сворачиваешь за угол и больше не держишь их взглядом, — и увижу деревце с созревающими гранатами. Стану кружить вокруг него, целясь фотоаппаратом, выстраивая кадр, чтоб гранат был на переднем плане, а за ним уже и лесенки, и балкончики, и всё остальное хлипкое человечье жильё.



А из окна второго этажа меня окликнет другая женщина, но тоже старенькая, и я, уставшая, напуганная всем опытом предыдущей дурацкой своей жизни, трусливо попячусь, будто мне 13 и я курю в чужом подъезде. А она скажет мне: «Они ещё не готовые, невкусные! Погоди, детка!»
От этого «детка» я застыну тупым столбиком, и буду так стоять, пока она не спустится — прихрамывающая, крохотная, мне по плечо, в руках ножницы, — отрезать для меня ветку с гранатами. Выбирать будет долго.



«Хочу, — скажет, — лучшие. Бери, пусть тебе на память будет от Анны. — И притянет к себе мою голову, и поцелует в лоб. И скажет: — Счастья тебе, девочка».



Тбилиси, — говорю я, говорим мы, говоришь ты, отмеряешь по слогам: — Тби-ли-си. Чувствуешь, как по глотку вливается в тебя его кровь, его мёд? Как смыкаются губы, как приятно и весело языку отбивать это «тби», как ему ловко? Что значит вообще для меня Тбилиси, этот город Т? Это будто бы ты падал, уже упал и летишь, переворачиваясь, пытаясь ухватиться за воздух, разеваешь рот, но крик вбивается в глотку, и вот уже сейчас, сейчас земля... а тебя вдруг ловят большие мягкие ладони. Тут люди, как дома, слышишь. А дома, как птицы. А птицы, как я не знаю что, — у них небольшие крылья, иначе неудобно ходить по улицам и обниматься в подъездах, но летят же, летят, летают! И ты видишь в подземном переходе мужчину, который ест какой-то уличный пирожок, и лицо у него такое, будто он философ и ангел одновременно. И ты идёшь к нему и спрашиваешь: а можно вас сфотографировать, как вы едите пирожок? И он с таким достоинством кивает, что ты цепенеешь. А он продолжает жевать. <img src=Collapse )



I.


Мой отец старик Нафтула везет меня в госпиталь на операцию, где мне должны пришивать ухо.

Он ведет себе машину и учит меня жизни - рассказывает притчу:

„Один рэбе - большой учитель сказал своим ученикам:

Возьмите чашки в свои руки и наполните их чем-нибудь.

Кто чем хочет.

Один наполнил водой, другой золотом, третий вином, четвёртый говном, пятый молоком матери, шестой кровью девственницы и т.д.

И стойте так, и держите эти чашки, кто сколько может.

Прошло время, и ученики устали и поставили свои чашки на стол.

Возможно, кто-то выпил содержимое своей чашки.

Кто-то насрал или нассал в свою кружку.

Но чашки они поставили на стол.

Сил их держать больше не было.

Вот так и ваши проблемы – сказал раввин.

Их невозможно держать и нести вечно.

Поставьте их на стол и идите свободными и счастливыми.

Они расплакались и не захотели расходиться.

Вот так-то, вздыхает старик Нафтула.

Я неверующий – говорит он – я лишь немножко приобщен к вере.

Я слушаю всю эту хуйню оторванным ухом,

И СТАВЛЮ НА СТОЛ СВЮ ПЕРВУЮ ЧАШКУ.

***


Однажды на просторах Интернета, я познакомился с „прекраснодушной“ художницей Катей Сисфонтес, по кличке Сиська.

Она предположила: «Эх, бля, ломануться бы на фестиваль в Казахстан, в Алма-Ату!»

При слове «фестиваль» моя рука тянется к пистолету,

ибо знаю я все эти фестивали.

Но тут... романтика Алма-Аты... Казахстан…

Я ведь мечтал быть космонавтом до шестого класса.

Астронавтом.

Да-да…

У меня даже были имена Роберт и Артур…

Оба я. Оба астронавты.

Спасители этого блядского мира.

И я по-стариковски дал слабину.

Катя помогла мне заполнить адские документы,

где я описал свой проект – «Музей Космозиккеров».


Суть проекта была в том,

чтобы построить одного огромного космозиккера,

высотой в шесть метров,

похожего на серебряного Христа.

Чтобы это был пепелац на двоих.

Летающая тарелка.

Музей.

И чтобы внутри него можно было лежать и смотреть на звезды.

Или летать.

Или смотреть видео.

Летательный аппарат-музей.

На стенах - картинки, схемы управления,

инструкции, концепции, пояснения, артд...


(вот, кстати, придумал прекрасное слово АРТд – артеде:

как «и т.д.», но только на тему арта)


В общем, приняли в Казахстане мой план - мой музей–пепелац,

первый в мире передвижной музей космозиккеров.

С секретным напитком «Байконур» при входе.

Звонит из Москвы Цвейловская,

спрашивает как дела.

Вот, отвечаю,

лечу на фестиваль в Казахстан.

Там будут строить шестиметрового космозиккера.

Она спрашивает: «На Байконуре?»

Говорю: «Конечно, бля! А где же еще? Взлет шестого октября».

Написал я проект про музей и представил все это строительство…

Ну, чтоб сделать красиво, а lя Ники де Сен-Фалль, надо 20 000 евро затратить,

о чем и написал в далекий Казахстан.

Они ответили:

«Все сделаем сами, с волонтерами – это бесплатно, а летать будет как ковер-самолет!

Но

Есть одна проблема:

Если космозиккер сделать открытым, там будут люди ночевать,

Спать, ссать, срать, ЕЩЕ ЧЕГО-ТО ДЕЛАТЬ.

Бомжи.

Степняки.

Кочевники…»


Я не растерялся и отдал приказ:

Я отдал приказ

варить каркас

из двух половин, которые мы будем сшивать на месте установки.

…и капелька пота прокатилась по затылку в трусы.

А там посмотрим.

«- К варке каркаса приступаем!» - Откликнулись в скайпе с Байконура.

Я взглянул на себя в зеркало.

Я увидел, как мой дедушка инженер-полковник Генрих Соломонович Тоскарь, автор книги «Подрывные работы» гордится мной с того света.


Только одна беда:

Нет у евреев того света.

Они просто умирают и все.

Засыпают навеки.

Это русские верят, что придет Христос и всех воскресит.

У евреев верят, что придет Мессия и просто будет всем хорошо.

Вобщем Кин-Дза-Дза и я с Космозиккером.


Пишут мне казахстанцы: «Прилетай. Космозиккер в цеху.

Диаметр шеи 50 сантиметров».

Я приказываю уменьшить до 35.

Покупаю 40-сантиметровый глаз сверхлунных технологий.

Зеленую ртутную лампу.

К полету готов.

Беру с собой двести космозиккеров.

Двести воинов света достаточно для покорения Алма-Аты.

Я везу с собой тайное сакральное знание -

как сотворить космического ангела – хранителя Голема Космозиккера.

Внутри у него камень с именем Бога

и волшебной формулой энергии «Е = мс квадрат».

На фольге начертаны каббалические знаки и пентакли.

Камень погружается в центр процесса

и читается молитва.

Заклинание.

Космозиккер выполняет ваши желания.

Магический прибор.

Новая религия.

Новое осознание мира и бога.

Я везу с собой фотографии серебряного Христа.

Это мои иконы.

Они защитят меня:

гомеостатическое мироздание всегда сопротивляется всему новому

как и за пять миллиардов лет до конца света.

Нравственные звезды.

И желание покоя.

Но я не хочу лететь.

Я понимаю, что не хочу лететь!

Я не хочу лететь!!!

Почему-то каждый день мне в Германию звонит К., спрашивает когда я лечу.

Уговаривает меня лететь.

А у меня сумеречное состояние сознания.

Но я принимаю этот вызов судьбы.

Я кидаю в чемодан свой любимый большой охотничий нож.

Таня Мун вынимает его со словами:

« -Ты что, ахueл,

убить кого то хочешь?

Если что кулаками отобьешься!»


Крышка чемодана захлопывается как крышка гроба.

Мы катим в Дюссельдорф.

У меня чемодан с космозиккерами, огромный круглый глаз,

ноутбук, проектор, фотик.

Одет я скромно.

Мне лететь в бесконечность.

На международный фестиваль АРТ-БАТ-ФЕСТ.

Куратор Дарья Пыркина.

Концепция «Город как холст».

Во как.

Много думал.

Плакал.

Вспомнил, как в 1992-м году зашел в московский Союз Художников,

а там сидит такой дядя

с глазами магнитами.

Говорю: «Я – художник,

какова жизнь профсоюза, в который я плачу членские взносы,

что у нас нового?

Какие планы?»

Он смотрит на меня, ну, глазами гиены

и говорит:

- Скоро будет выставка.

Планируем провести.

«Хлеб всему голова»

Вот.


Давно это было.

А тут «Город как холст».

Совсем другое дело.

Современное искусство.

25 художником из разных стран.

Ах, мама-мама, Алма-Ата.

Но полетел.

Навстречу приключениям.

На свою красивую жопу.

Нас водила молодость!

Фестиваль – Казахстан - современное искусство.

Без гонораров - за ночлег и еду.

Мы летим на какие-то квартиры.

Под лозунгом: «Мы не покупаем – мы создаем!»


Международный фестиваль осваивает мегамеждународный бюджет.

Это современное искусство.

Ни одной звезды кроме меня.

Я слышал, как выгодно было

проводить в СССР международные соревнования

по спортивной гимнастике:

вот где, бля, брали лимоны и устраивали пару

мероприятий во дворцах спорта и пару статей в прессе.

В Москве с фестивалями еще на***.

Не верьте ни в какие сегодняшние фестивали -

все это просто отстойный стыд.


II.


Два утомительных перелета -

это две фляжки по двести граммов виски «Ред лейбл».

Это то, что необходимо выпить в небе,

поминая наших друзей.

В полете надо -

выпить за Кузю,

за Кормильцева,

за Невелюка.

Список огромен.

Я пью на высоте 9000 метров

со скоростью 850 км в час.

Будьте счастливы те, кого помню и люблю.

Иногда они летают вкруг меня.

Вокруг самолета.

Рыжий. Кормильцев. Аксинин. Кузя. Дмитровский. Буренин.

Я всегда беру с собой в самолет маленькие книжечки стихов

Дмитровского и Буренина.

На сувениры.

Ну, и чтобы плакать, засыпая.

И вспоминать, что мы - лишь тень, бегущая от дыма.



III.


На Земле оказалось, что всю дорогу я летел в салоне не совсем один, а с русским художником из Дюссельдорфа.

Назовем его Андрей Рублев, который никак себя не проявил.

Он был с хвостиком и лицом сладкой дешевой иконы с блошиного рынка.

Алматы!

Только прилетели, сели, сразу повыскакивали измученные люди.

Я вышел на поверхность Марса.

Марсиане встречали людей с табличками.

Три часа ночи, бесконечная степная пустота. Темнота.

Станция на Марсе.

Над нами темное небо.

Мы курили и загружали саквояжи в багажник авто.

В итоге чемодан с космозиккерами в багажник не влез.

Андрей-иконописный ехал всю дорогу,

прижатый моим чемоданом.

«- А почему так темно?» - Спросил я водителя по имени Алмаз.

«- Звезд нет» – Ответил Алмаз.

«- А Бог есть?» - Спросил я.

« - За деньги здесь можно все», – ответил Алмаз.

В этот момент загорелась реклама какого-то казино.

Бог за деньги может все!

И глаза у всех как магнитики

в сторону денег.


Мы въезжали в город.

Прекрасный мягкий советский город 82 года

прошлого тысячелетия.

Построен в сталинское время.

Красивыми сталинскими домами.

Бульварами.

Какой-то душевностью.

Но две вещи были здесь нихуя не феншуй -

тут не было моря.

Полное ощущение присутствия моря и метафизическая астральная наебка.

То есть те, кто меня сюда заманил, что-то недоделал.

Сбой в матрице.

Нет моря.

Марс, да не тот.

Зато страшным куполом – линзой бога - нависла ночная степь.

Где нет никаких законов и где живут древние мифы.

Где территории излучают разум и где можно встретить судьбу.


IV. Вычитание моря


Поселили в двухкомнатной квартире типа «евроремонт».

Сантехника, естественно, говно.

Телефон, естественно, отключен.

Я живу неестественно с еще двумя мужчинами.

Оба с хвостиками.

Оба художники.

Вот оно, бля, подфартило в моем-то возрасте.

Мои соседи как-то молчат и ведут себя загадочно.

Один из них - Андрей Устинов из Дюсселя,

за библейский вид мной нареченный Андреем Рублевым, оказался самым пустым.

Вторым соседом оказался художник Казас, который все знал и рубил фишку.

«У меня контракт с Маратиком», – обозначил он степень своей крутизны.

И на мою просьбу «старичок, дай зажигалку», попросил не называть его «старичком».

Оба с хвостиками.

А унитаз плохо работает.

Администрации нет.

Телефоны не работают.

Что делать нихуя не ясно.

Художники волнуются.

Появляется „всезнающая» КАТЯ Сисфонтес

Всех успокаивает.

Говорит, что все ништяк.

Что она пашет как Папа Карло.

И надо ехать куда-то работать.

Она тут уже работает одновременно в трех фестивалях.

И щас в питер срочно. Там тоже.

Короче, работа, работа.

Я, сука, ненавижу слово работа.

Это прикрытие любой хуйни и самое лживое слово в мире.

«Работай работай работай – ты будешь с уродским горбом» -

писал Блок.

Мне с детства тыкали сестрой, которая готовилась к консерватории: «Вот девка пашет.

По восемь часов в день за инструментом».

Вскоре это выражение – «девка пашет» - стало магической формулой, присказкой на любую тему.

И вот эта девочка, эта фейгеле, поступила в консерваторию.

И закончила ее на отлично.

И уехала в Израиль.

И вышла там за Аркадия, у которого магазин.

И встала за кассу.

И была счастлива слить всего Мусоргского в унитаз.

И больше никогда не прикоснулась к инструменту.

Работа – это социальное зло.

Все беды от работы.

Поэтому я даос.


V.

Я включил проектор.

Естественно оттеснив меня, художники начали показывать друг другу свои говенные прекрасные работы.

Я стал смотреть на тараканов и ждать чуда из администрации.

Ключи от квартиры, одни на всех, как и сортир, должны были бы сблизить нас.

Но этого не происходило.

Фирменные беджи, без которых я не могу жить.

Деньги на питание, без которых я не могу пить.

Внезапно за нами приехали.

Девушка Ангелина по кличке «Ангел-убийца» и еще одна.

В большой субаре за рулем.

Запредельно Крутая марсианка.

Не знаю, что за крутой человек купил ей права.

Но ехала она так страшно, что я попросился выйти

за водкой.

И УШЁЛ В КОСМОЦЕХ.


VI.Космоцех


Огромный заброшенный завод для ремонта комбайнов.

Огромный двор.

По двору разбросанные объекты предыдущих фестивалей.

Обломки фестивалей и подготовка к новым великим проектам.

Пара таджиков, узбеков, русских

выглядят очень простыми, почти дикими…

С ужасом смотрят в глаза.

Когда я показал им космозиккера, они были потрясены.

Некоторые испугались и отказались работать.

Но два маленьких киргиза взялись за дело.

И вскоре две части огромного каркаса и хобот были сварены

по чертежам подводной лодки.

Выглядело это угрожающе даже в виде каркаса.

А где-то, в далеком и недостижимом, как Замок Кафки

офисе кипела работа по облицовке космозиккера.


Оказалось, что на итальянскую зеркальную мозаику мы не тянем,

поэтому будем обшиваться серебристым материалом,

которым обтягивают трубы на теплотрассах.

« - В несколько слоев пойдет», – уверенно сказал

технолог Кайрат и сплюнул сигарету.

Наступило 40 градусов в тени и силы покинули меня.

Я наблюдал за художниками, копошащимися в жаре над своими объектами.

Норвежец обклеивал дерево питьевыми трубочками.

Вот такое искусство

Сисфонтес заканчивала какую-то конструкцию, похожую на детскую площадку в 3д.

Казас получал огромные желтые доски, которые повтыкал в газон.

И назвал этот объект «Трава».

Устинов делал усилитель шума генераторной будки и очень волновался.

Все остальные - просто маленькие куколки с детской карусели.


Поехали вместе ужинать. В какой-то дом.

Все, художники и организаторы.

Ол райт? Ол райт!

Как это просто для американцев и как не просто для русских.

«Ол райт» – «Все правильно».

Что – все?

Что значит правильно?

Что такое твое «все»? Ничто!

Ревизионисты говорили: Главное – ВСЕ, а конец - НИЧТО.

Хаос тотальный.

Вывод: выражение «ОЛРАЙТ «ведет к тотальному пиздецу.

В каждом мгновении жизни мы стараемся поймать свой «олрайт».

Точнее, слово, которое пишется с ошибкой.

Это почти два нуля возможности прорыва сознания.


Вечером все художники пьют, едят фрукты и как бы веселятся.

Общаются в большом доме, куда всех привезли.

Царит игривая атмосфера.

Все стараются разговаривать быстро и ни о чем.

Как радиоведущие.

Несчастные художники третьего эшелона,

ездящие по захолустным фестивалям за еду и ночлег.

Все веселы и что-то шутят. Шутки юмора.

Бегает и сверкает ногами Маша – икроножная мышца на цыпочках.

Острая на язычок.

Ее хочет натереть маслом от ожогов красавчик БРЮС УИЛЛИС -

директор типа Гельмана, только без политики и скандалов.

Работает себе тихонько,

осваивает фестивальную целину, так сказать.


Я смотрю на людей и понимаю, что современное искусство умерло.

Пора из него валить.

Старое искусство осталось в музеях и заняло свою нишу на земле.

А современное умерло.

Умер архетип художника.

Я вижу перед собой дизайнеров

в стремительном поиске денег,

заработков и проектов.

С магнитиками в глазах.

Мертвецы.

«Котю» никто не знает!

«Котя» для них – Северный Шаолинь по восприятию.

«То кости лязгают о кости».






VII.


Шесть утра – черного цвета.

Меня заселили в лагерь

с мертвыми детьми.

Девочка Маша постирала черные трусы

и трусы ночью всех задушили

от злости.

Впервые в жизни я падал с кровати ночью четыре раза.


«Во тьме неразличимые собаки

Небесного облаивали пса

Но я-то знал

Что не дойдет до драки…».


В прекрасный вечер, когда меня не пригласили на банкет, я окунулся в жизнь Алматы.

Сказочно нежный восточный город-Арбат.

Кафе, кафе, рестораны.

Я патриотично сел в корейский.

Я был разодет как ночной ковбой.

В штанах с рисунком из конопли.

Все показывали мне „кул“, а я кричал им „есть чо?“

И все хохотали и угощали.

Я познакомился с кучей продавцов, барменов и официантов.

Влился и пожил их коренной жизнью.

Выставил десять браслетов на продажу.

Купил одни четки.

Подружился с пожилым Анатолием на аэродроме…

Я гулял, дарил цветы и девушки водили меня из одного кафе в другое кафе, показывая, где лучше,

и рассказывая про город.

Я расслабился.

Я точно попал в Махачалу 1987 года.

Ничто не предвещало беды.

В процессе прогулки я придумываю китайские стратагемы, а сам этот трип посвящаю Шамилю Гасанову, Игорю Танчину, Гасану Гасанову.

Где-то рядом очень быстро и невидимо кружится Тимур.

Принимаю сегодня по совету его бывший со мной феназепам.

Позитивную вату без сахара.



VIII.

Утро.

Истерический общий крик: «Каша»!!!

Прихожу на кухню, а Андрей Устинов

съел всю кашу - и свою, и мою тоже съел.

И сидит такой красивый-красивый.

Голову только что вымыл, причесался; волосики еще влажные, колечками.

Мне внезапно нисходит такое видение -

я подхожу к нему и резко бью пятерней по иконописной щеке.

Остается отчетливый красный след.

Он что-то бормочет и гаденько улыбается.

Мне хочется вспомнить всех, кто ебал мозги на тему «быть или не быть».

Быть. Здесь и сейчас. Чего б ты ни делал.

Водитель пошел в душ, а я приготовил окрошку из всех видов травы

и из всех видов кефиров.

И мы поели.

Все ол райт.

Или кому-то придется умереть,

а кому-то жить дальше своей алма-атинской жизнью.



IX.

В жизни гомеостатическое мироздание

сопротивляется гораздо сильнее и проще чем в книжках Стругацких.

Я с детства мечтал стать космонавтом.

Оказалось, что до Байконура от Алма-Аты аж 2000 километров.

Даже перекати-поле – скелет мертвого колобка -

будет путешествовать 21 день при попутном ветре.

Байконур – это слово пьянит меня, и я даже придумал коктейль.

«Байконур Нафтулович».

Но это мой фирменный секрет.

Скоро появится во всех барах.


Я прилетел в Алматы чтобы начать новую религию

и передать тайну Космозиккера ученику,

которого я выберу на мастер-классе.

Многие злые маги знали об этом, и они ощутили опасность.

Они просто не могли этого допустить.

Само мироздание выступило в роли этих людей.


Но все по порядку.

В понедельник машина за мной не пришла.

В штабе никто ничего не знал.

И мне было приказано ждать Ангелину.

И я решил позавтракать на Арбате.

Я - в ярко-оранжевых шортах,

весь невероятно навороченный, весь

в ролексах и в бриллиантах, я сидел на Арбате с фляжкой водки в руках

и со стороны выглядел, как Элвис Пресли, заглянувший в Алматы.

В левой руке Анджелина Джоли,

в правой руке - Божена Рынска,

Минаев чистит мне сандалии,

а гастарбайтер Багиров обмахивает опахалом.

Вот такое состояние блаженства.

Я расслабился


В этот момент ко мне подошел человек.

Он был очень красив -

как древний портрет фаюмского юноши

работы великого, но неизвестного мастера.

Он попросил сигарету и немного денег.

Я предложил ему присесть.

То был настоящий бродяга-степняк, молодой дервиш,

Спящий прямо на земле или в степи.

Он представился.

Александр.

Но вообще-то,

Арес.

Одет, как модный латинос.

190 ростом.

Короткие красивые кудри.

Мы разговорились.

Он был прекрасен и умен.

Я угостил его выпивкой.

Он предложил позвать подругу,

подогреть,

ибо ей грустно.

Она тихо и уныло стояла в ста метрах от нашей скамейки.

Он позвал ее: «Зоя»!

Она медленно подошла.

Тот самый прекрасный образ длинноволосой красотки в капюшоне

и синяк на подбородке.

Вид хиповый.

Ну, просто девочка-мечта.

Я заметил, что они оба были в больших восточных платках,

летних, легких.

У парня синий, а у Зои оранжевый.

Мы ахуенно сидели на лавочке и общались.

Через пять минут они стали моими лучшими друзьями.

И я пригласил их к себе домой помыться с дороги.

Курнуть.

И купить еще водки.

И посмотреть мой компьютер.


Это были кисини ( злые духи по-корейски).



X.

Но в тот момент они были для меня просто Арес и Зоя.


X.


Мы зашли ко мне домой.

Зоя попросилась в душ, а Арес сел посмотреть мой комп.

Он починил его за минуту.

Настроение мое было выше крыши.

В этот момент из ванны вышла Зоя и попросила что-нибудь из одежды.

У меня былая смешная китайская пижама вся в марихуановых листках.

Зоя надела эту пижаму, расчесала волосы, нарисовала глаза и расстегнула верхнюю пуговицу.

Ростом она была где-то 179, прекрасно сложена с роскошной грудью.

Глаза у нее светились, как спелый виноград.

Она подсела-прилегла к нам на диван и промурлыкала,

что воды и сигарет в доме больше нет.

Я тут же вручил лучшему другу Аресу

50 долларов и попросил его сходить.

Пока его не было, мы валялись с Зоей.

Я ставил ей музыку.

А она рассказывала, что она очень очень издалека.

Давно путешествует.

И вообще первый раз в Алматы.

Может, чтобы встретить меня?

Но не верит в случайность.

Живет как ветер.

Ей 23 года.


В пижаме из марихуаны она была героиней какого-то казахского клипа,

снятого Гринвеем.

В голове от ее взгляда шумело и становилось тепло и радостно.

Было видно, что она счастлива

и готова на все.

И это все будет уже очень скоро.

В этот момент вернулся Арес.

Он принес литровую бутылку какой-то водки.

Помню только, что она была ребристая.

Открытая.

«Я тут выпил по дороге,

не выдержал», - Сказал Арес и протянул мне.

Я протянул Зое.

Зоя отказалась.

И я от души хлебнул этой ахуенной водки.

Это был полный улет.

Не знаю, сколько и чего там было.

Ну, просто полный улет.

В этот момент все звезды сошлись в одной точке.

Этой встрече, возможно, несколько тысяч лет.

В эту секунду в дверь позвонили.

Снизу.

Из подъезда.

Приехала машина в гости с художниками

из группы ЗИП – «Завод измерительной аппаратуры».

Водитель.

И директор фестиваля.

И они зовут меня, чтоб я выходил.

И поднимаются по ступенькам.

Я говорю Зое и Аресу – «Я скажу, что вы артисты из моего перформанса.

Щаз поедем дальше тусовать!»

Зоя кричит: «Нет»!

Я поворачиваюсь, чтобы открыть им всем дверь.

И вдруг кто-то тихонько и ласково, как бы останавливая меня, похлопывает по плечу. Это ЗОЯ говорит мне: «Боря!»

Я инстинктивно поворачиваю голову.

И получаю такой ахуенный удар бутылкой водки по голове.

По лицу. А, точнее, по уху.


XI.


Я охуеваю.

ПРИСЕДАЮ.

Но не падаю.

Взрыв

ПОХОЖИЙ НА УДАР ЗОЛОТЫМ СЛИТКОМ, ОБЕРНУТЫМ В ТОНКИЙ БАРХАТ

замедляет время в моей голове и я вижу все, как в замедленном кино

Ухо мое превращается в кровавую розу

Но я стою на ногах и я трогаю свое ухо

АРЕС НАЧИНАЕТ ПРИБЛИЖАТЬСЯ КО МНЕ С ПЛАТКОМ,

ЯКОБЫ РАЗНЯТЬ НАС

Внезапно ЗОЯ, ЧТОБЫ ОТВЛЕЧЬ МОЕ ВНИМАНИЕ,

хватает мой ноутбук

- и выбрасывает его в окно

мой ноутбук — мой хуй — мое оружие — протез моей памяти и жизни -

этим она оскопила меня и лишила магической силы.

Находясь в состоянии ступора, весь в крови, я отрываю кусок своего уха,

которое в лоскуты

и засовываю КУСОЧЕК СЕБЕ в рот, начиная его жевать

И я вам клянусь, ничего вкуснее я не пробовал еще пока в этой жизни

они стоят на против меня в ступоре

идет дуэль глазами

Зоя КРАСИВА НАСТОЛЬКО, ЧТО ЕЕ НЕВОЗМОЖНО УДАРИТЬ

В РУКАХ ОНА СЖИМАЕТ РОЗОЧКУ

179 РОСТОМ

РЫЖАЯ

ГЛАЗА СВЕТЯТСЯ ЯНТАРЕМ

Она бьёт меня розочкой в левую почку и одновременно ВПИВАЕТСЯ

в уже и так разорванное ухо

Я отбиваю ее удар в почку и розочка на всю глубину входит в мой бицепс в начале локтя

и застревает в руке

Арес с платком уже возле меня

Единственное, что было у меня в руке это Космозиккер

Потому что перед этим всем я рассказывал им про выставку

И держал большого космозиккера в руке

Я сжал космозиккера в кулаке

И несколько раз воткнул Зое в глаз

Я почувствовал, что попал
И довольно глубоко



Ведьма дико кричит с космозиккером в глазу и с воем

убегает из квартиры.

Молнией, как ниндзя она пробегает три этажа, ящерицей

в пижаме из марихуаны, растворяется среди домов.

В этот момент в квартиру начинают входить

Это директор, руководство, художники, я никого не знаю

И не понимаю, что это за продолжение театра абсурда

Вся квартира залита кровью

Я стою по колено в крови

Внезапно я громким ГОЛОСОМ говорю ВСЕМ:

ВНИМАНИЕ! Это перформанс!

И даю Аресу камеру

СНИМАЙ!

НЕ УХОДИ!

НЕ ОСТАВЛЯЙ МЕНЯ С НИМИ!

СНИМАЙ!

Из меня бьёт фонтан крови размером с сигарету

Арес говорит: «Я не уйду. Я буду с тобой до конца.»

Он снимает!

Мышцы и артерии все наружу

Я ЖУЮ СВОЕ УХО

- Что случилось? - Кричит ПОТРЯСЕННЫЙ директор фестиваля.

Другие ребята тоже потрясены количеством крови на кафеле и на полу.

И весь матрас…

Арес продолжает меня снимать.

Начальник командует - так срочно уезжаем отсюда на другую квартиру.

Когда меня эвакуируют в джипы с чемоданами обмотанного,

кто-то остается замывать кровь,

появляется хозяйка квартиры, которая вообще попала.

И с ужасом мечется

Но записала все на видеофон.

В этой суете растворился и Арес со словами:

«- Ничего не бойся.

Я с тобой буду до конца…»

Уже в полубреду меня перевезли в специальной дом.

Там я объяснил директору, что меня бомбанули и хотели убить.

Я хочу заявить в посольство Германии и в милицию.

И все просили этого не делать, ибо это пиздец фестивалю.

Никого не найдут.

Мне казахская тюрьма не понравится.

И сделаем все типа по уму.


XII


- вызвали специального хирурга, умеющего хорошо и пули вынимать и осколки доставать и швы накладывать…

…и все же ощущение,

когда в твоем теле такие дырки, что в них палец проходит

на мгновение сделали меня героем…

Но, короче, капельница-шмапельница, промывание-транквилизаторы.

Все как в кино: обслужили быстро.

Только ухо, говорит, трогать не буду. Не умею. Там хрящи. Лети, давай, братан, в Германию срочно.

И повязку мне сделал как у Че Гевары.

Крови я много потерял.

Поэтому заснул быстро.

Приснился Мне Сон.



XIII


Я лежу под капельницей.

А ко мне приходят Кастанеда и Гурджиев.

Кастанеда улыбается, кивает на столик с транквилизаторами и говорит:

«- Ну, в этот раз ты выиграл. А в следующий раз будь просто умнее.»

Гурджиев говорит с акцентом:

« - Твое обрезание свершилось.

Ты отдал Богу Богово.

Хоть не хуем, так ухом,

Те же три буквы.

Кабалистика соблюдена.

Теперь твоя задача пришить себе правильное ухо.

Это твой новый, четвертый, путь.

Теперь ты свободен.

Ведь до сих пор ты смотрел на мир слепыми глазами мертвого Борхеса

и слушал Бога глухими ушами мертвого Бетховена

Ну, изредка показывал «фа» средним пальцем мертвого Коперника. Хватит.

Ясли закончились. Теперь ты новый человек.

Нарекаю тебя Байконур Нафтулович Заратустра, воин космоса и света.

Позитивный русский богатырь.

Тебе будет 48 лет, а это твой 12-летний цикл.

Хватит лежать на дзенской печи.

В 2014 году ты закончишь 7000 космозиккеров и ты свободен

в дальнейшем выборе судьбы».


Я проснулся в шоке и закинулся волшебными препаратами.



XIV


В этом доме, где я лежал, меня навещали художники и администрация.

И вездесущая Катя Сисфонтес, „милая“.

Меня в нем закрывали на всякий случай.

Я обошел все комнаты художников.

Ни у кого ни одной книжки с собой нет вообще.

А в саду красота неземная и огромное количество гнилых яблок

валяются.

И они как символы.

Как эти все художники.

Гнилые яблоки познания добра и зла,

никому не нужные

в райском алма-атинском саду.


Приехали старшие и администрация.

Типа чо, мол, делать будем, как будем решать вопросы

Ну, я принял два стратегических решения.

На еврейский новый год я должен быть дома в Эссене,

где в этот же день, в клинике мне должны пришить ухо Ван Гога.

В еврейский новый год Б-г вписывает всех в Книгу Жизни.

А в Судный День, в Йом-Киппур, ставит подпись на год.

Значит, надо успеть.

Казахи сказали, что все решаемо, и я полетел бизнес классом в Хитроу.

Ужасные авиалинии, согласен с Боженой Р.

Чтобы привлечь внимание стюарда, пришлось закурить в салоне.

Они были в таком диком шоке.

Отобрали у меня окурок и зажигалку, запаяли в целлофан, как чудо природы.

А потом вернули.

Шок.

Пока я бродил по Хитроу,

а это огромный город с самолетами, переходил из бутика в бутик,

пробуя вискари,

чтобы снять стресс,

ведь в этот момент мой отец - старик Нафтула

отправился в Орли за ухом Ван Гога


XV. Ухо


Телеграмма специального корреспондента из Арля от 24 декабря 1888 года вышла 26 декабря в парижском издании Le Petit Journal. В ней написано следующее: «Вчера вечером некий художник из Голландии по имени Винсент, после того как отрезал себе ухо лезвием, пришел к дверям публичного дома и подал кусок своего уха, завернутый в бумагу, человеку, который открыл дверь. «Возьмите это, это может быть полезным», — сказал он и ушел.

Cведения о злополучном происшествии вечером 23 декабря 1888 года исходят от Гогена и от полицейских города Арля. Последние обнаружили окровавленного Ван Гога утром 24 декабря и доставили его в больницу. По их данным, Ван Гог показывал кусочек завернутого в газету уха знакомой проститутке по имени Рашель.

Пока Гоген стоял в ступоре, Ван Гог влетел в дом, отрубил себе ухо, завернул его в газету и отправил (согласно другой версии — принес самостоятельно) проститутке Рашель. Местная бульварная газета описала это в краткой заметке:

«В прошлое воскресенье в половине двенадцатого художник по имени Винсент Ван Гог, голландец по происхождению, появился в доме терпимости № 1, позвал девушку по имени Рашель и протянул ей свое ухо с такими словами: «Береги это сокровище». Потом он ушел. Полиция, сразу же информированная о случившемся, которое могло быть делом рук только несчастного сумасшедшего, явилась утром в дом этого человека, найдя его в кровати без всяких признаков жизни…»


XVI


Старик Нафтула разыскал праправнучку Рашель по еврейской линии, через общину.

Она жила все в том же родовом поместье.

Ухо по-прежнему хранилось в погребе ее родового дома,

в мраморной шкатулке со льдом и солью.

«- Ухо Ван Гога бесценно, - сказала Рашель Иосифовна (хранительница реликвии). - Оно может прижиться лишь на голове у гения.

В противном случае принесите его обратно.

Иначе вы все умрете….»

Сказав это, женщина сухо поклонилась.


Отец схватил шкатулку и поскакал в Эссен.

По дороге из Хитроу в клинику я очень волновался.

Звонили друзья.

Сочувствовали.

Помогали.

Советовали.

Курицын уговаривал пришить русское ухо.

« - Пушкина, что ли? - Спрашивал я

« - Ну, не Пушкина, конечно,

Но, хотя бы, Тургенева или Платонова,

чтоб я тебя, еврея, мог хотя бы за русское ухо любить всей душой,

как Белый Бим любил свое черное ухо…»

Я спросил совета у Тани Мун.

Таня Мун предложила мне сделать золотой протез уха Ким Ир Сена.

Или уха Тараса Шевченко.

Или уха Степана Бандеры.

Или же уха Че Гевары.

Соблазн велик, но судьба одна.

Б-г решает.

Выбор божий.


Ибо

для пересадки

уши сначала пересаживают на спины мышам,

дабы возродить в них процессы регенерации.

Об этом полно в интернете.

Так вот из мышей с именами Че Гевара, Гоголь и Ван Гог

выжила лишь одна особь по имени Винсент и в еврейский новый год,

помолясь и принеся жертву,

немецкие врачи совершили ЧУДО.

Имплантировали мне недостающий фрагмент уха Ван Гога.

Отлили специальную гипсовую форму из магического раствора.

Сшили Франкенштейна,

Меня.

Состоящего теперь из Бориса Бергера и уха Ван Гога.

Теперь я громко слышу слово АБСЕНТ

и разговариваю с Богом напрямую.


Пишу об этом я тебе, брат мой, Иммануил,

ты мой читатель,

зная, что ты вообще никогда никуда не ездишь.

И, по своему, прав.

Я же теперь слышу Ван Гога.

Ухо растет.


XVII


Я брызгаю на Ухо Ван Гога одеколоном и маслами.

Сегодня ухо впервые соприкоснулось с дождем и встретилось с серебряным Иисусом.

Было солнечно.

И тени играли на лице Сына Божьего,

и Он улыбался и что-то говорил,

а я слушал и слышал его ухом Вана.


Дописывая эту историю,

сижу в белой рубашке и в жилетке,

покуриваю трубочку,

и думаю, что неопределимы пути Господни:

Я слышу Ван Гога,

Серебряный Джизус разговаривает и улыбается – игрой теней листвы и солнца.

Ухо чешется.


XVIII


Вкус уха не забывается.

Ухо чешется.

К деньгам.

Абсент.

Пепелац-космозиккер потерпел крушение на Байконуре.

Клофелин.

Я отпил глоток.

Она помыла голову и была готова – женщина-смерть.

Моя соседка выносила мусор и принесла на ветке чьи-то почки.

Она любила собирать цветочки.

Люди степи.

Талдыкурган.

Бесконечность.

Степняки.

Вкус уха.

Немецкая клиника.

Судьба артефактов.

Я больше не художник.

Обрезание и пришивание.

Поединок.

Ноут, фотик, часы, костюмчик.

Розовые шорты.

В глазах Тани Мун знак бесконечность.

Теперь только дочь Алиса знает как и умеет делать космозиккеров.

Секрет передается, как в классической магии из поколения в поколение

только по женской линии.

Имя Бога и магические пентаграммы.

Установление камня в центре звезды.

Ухо чешется и растет.

Секрет денег.

Никогда не сдавайся.

Я пил в каждом дьюти фри самые лучшие сорта виски.

Что такое нормальность?

Ненавижу слово работа.

Особенно браваду этим словом.

У меня оч. много этой самой работы.

У меня Слуховой аппарат Бога.

На Йом-Киппур – еврейский Судный День -

снимут швы.

Снимут швы.

Снимут швы.

И я буду свободен.

И Арес будет со мной до конца.

Sep. 1st, 2017

Часть II

"Я только раскрыл сундук своих историй, – сказал Адалло, когда мы прощались после разговора, длившегося несколько часов, – и ты уже уходишь. А у меня еще осталось на 1000 и 2 ночи!". Хадижат, жена Адалло стояла рядом с ним и смущенно улыбалась. Во время интервью она несколько раз заглядывала в комнату, так мы кричали друг на друга."Я еще приду", – обещала я. И пришла.

– И на чем мы с тобой остановились в прошлый раз?

– Мы недоругались. Уже у порога доругивались. Вы утверждали, что хиджаб – это прямо благодеяние для женщины, потому что даже в старости кожа ее остается гладкой и нежной. А я говорила, что нежная кожа – это очень актуально для Дагестана, где женщины в горах таскают на спине огромные вязанки дров и рожают на дороге, не дойдя до сельской больницы.



– Ты что-то преувеличиваешь. Женщина всегда чувствует, когда она должна родить и никуда не идет. Это твои мозги кто-то затуманил...

– Я вам могу сказать, кто затуманил мои мозги. Айшат Шуайбовна Магомедова, возглавляющая благотворительную больницу для женщин, а также женщины селения Нахада, которым до недавнего времени приходилось по бездорожью топать километров семь до больницы в Бежта. И с одной, и с другими я говорила лично и не думаю, что ношение хиджаба как-то поможет в решении их проблем.

– Я когда с кем-то говорю, то у меня внутри тоже идет диалог. Я стараюсь понять... А тут я трясу яблоню, а ты собираешь груши. Ну, хорошо, где это, у Пушкина, кажется, было про женскую ножку. Для него увидеть щиколотку – это счастье было, восторг! Красота это то, чего ты не успел рассмотреть. Как раз на этом и играет сейчас реклама. А вот когда женщина оголена... Телевизор, улица, это наносит глобальный удар по законам божественным. Вы отупляете чувства мужчин к вам. Претит уже от избытка сладкого. Женщина не должна давать возможности мужчине насытиться глазами.

– Логически рассуждая, жена не имеет тут никаких шансов. Она всегда рядом, она не закрыта – насыщайся, сколько влезет!

– Дело в том, что он постоянно хочет иметь этот… как это понимают в извращенном смысле – гарем. Нормальное мужское желание. Но! Но! Возможности-то нет у многих. И жена у многих всего одна (смеется). Так вот. Женщина не только с мужчиной пытается меряться силами, подчинить его себе, она еще ненавидит женщин. Я же не случайно читаю все эти книги, психологию. Оттуда и все беды. Посмотри, сколько гомосексуалистов развелось!

– Так. Я поняла уже, что виновата во всем. В мужском гомосексуализме, в частности. В этой связи хотелось бы вернуться к теме «настоящих мужчин». В прошлый раз мы с вами говорили об Афганистане, вы называли его в числе трех форпостов мужского мира. Но это было еще до захвата вашими любимыми талибами южнокорейских миссионеров…

– (перебивая) Ну, а куда они залезли со своими этими проповедческими вещами? Кто звал их туда? Эти корейцы должны знать одно – все религии, которые существуют в мире, все они устарели! В то, что было, в истинные знания со временем добавлялись выдумки. Из-за этого и пророки появлялись снова и снова. Их насчитывают более 124 тысячи. От самого первого пророка, от Адама идет одна религия. И иудейская и христианская. Но потом они все отходили от истины. Если для тебя важны мнения благотворительницы Айшат и ее беременных женщин из Нахада, то для меня лично интересны мысли крупнейших западных специалистов по изучению основ религии таких, как Пауль Шванценау, Морис Бюкайя, Мурад Хофманн, Лев Толстой и многие другие, которые убежденно писали о непревзойденном величии и чистоте Ислама.

– Нет, а что с корейцами? Вы считаете, что нормально – захватывать людей, которые принесли знание, пусть и не нравящееся тебе и убивать их за это?

– О каких это знаниях кореянок ты говоришь? По-твоему, афганцы и вообще мусульмане нуждаются в их сомнительных знаниях? А вот насчет убийства я согласен. Отнять жизнь у человека может только Творец. Но с этими корейцами – если какой-то не поставить заслон, они же могут занести очень много негативного! Да хотя бы тот же гомосексуализм, который сейчас свирепствует по всей Европе. Представь себе – королева английская идет поздравлять двух мужчин, которые… я не знаю, как сказать это… поженились, да? Что это? Почему они в свою Северную Корею не идут, где из 23 миллионов населения страны более 17 миллионов являются чистейшей марки атеистами.А почему вы молчите об этом?! Почему они идут, где легче?

– Вы полагаете, что Афганистан, где их могут взять заложниками и расстрелять – это «где легче»?

Read more...Collapse )
Фото Татьяна Калишук (Tatyana Kalishuk)
Интервью 2007 года, Часть I




Все газетно-журнальные статьи, написанные об Адалло Алиеве делятся на две категории. Одни (как правило, публицистические) рисуют его черными-пречерными красками. И по сути дела являются гневными отповедями. Другие (как правило, интервью) рисуют умильный портрет и кажется, что журналист все время немного приседает. Ни то, ни другое меня лично не устраивало. И потому, как только представилась возможность познакомиться – я ее не упустила. Из кресла навстречу мне встал человек – сухой и звонкий, так мне показалось – протянул ладонь для рукопожатия. Это меня удивило, настолько удивило, что с этого вопроса и начался наш разговор.

–Адалло, мне казалось, что вы позиционируете себя, как человека религиозного. Но поздоровались со мной за руку. Это почему так?

- Когда в светском обществе подошла к Шамилю женщина и протянула руку для пожатия, он положил руку себе на сердце, будто поблагодарил ее. Она осталась довольна, а он соблюдал свои правила. не сделал того, чего желает Сатана. Прикосновение к женщине... На женщину можно посмотреть. Однажды. Но если ты еще раз посмотришь на нее, тут обязательно вторгается Сатана. И, конечно, я должен был поступить так, как положено. (виновато разводит руками) Но я не удержался!

- Будем точны. Вы "не удержались" несколько раз. При первой нашей встрече и сейчас, когда в качестве приветствия приобняли меня за плечики.

- (смеется) Я был занят уничтожением Сатаны и все мои мысли были там, а не на ваших плечах. Подожди-ка. Давай мы с одного предупреждения начнем. Ты вот говорила о моей театральности, артистизме. Так мне просто русских слов не хватает, чтобы выразить все, что я хочу сказать. Оттого руки двигаются, мимика идет в ход, а тебе кажется, что это артистизм.

- Да нет. Вы пускаете в ход обаяние, причем совершенно сознательно.

- А тебе кажется, что я обаятельный? Так оно от искренности! Если человек хитрит, если прячет что-то такое, там обаянию уже пути нет.

- А книжечка о гипнозе у вас на полке случайно завалялась?

- Ну, гипнозом я не владею. Знаешь, я очень много журналистов видел. В этой комнате вот здесь, после моего возвращения сидели несколько раз американцы, канадцы, англичане, германцы. Телевидение. И я видел, как извращают мои слова. Будучи за рубежом, я получал все газеты российские. Во всяком случае, московские и дагестанские. Что там только обо мне не писали и, наверное, очень хотели, чтобы я отвечал. Но я прекрасно понимал, что отвечать не стану. Я не могу отвечать грязной яме. И вот однажды в "МД" появляется публикация. Что-то там такое было "Сегодня утром мы получили по электронной почте письмо из Америки от представителя Масхадова, от Леми Усманова. И письмо, значит, это там же. Читаю. Глазам не верю. "Этот Адалло, - там написано, - у нас в Чечне так же ненавидим, как и в Дагестане." "Он негодяй" и так далее. Я, конечно, связался сразу с зарубежными друзьями, спрашиваю у них "Кто этот человек, я его знать не знаю?" Оказывается, они тут же связались с Усмановым в Америке. И он присылает письмо, где пишет, что никакого письма не писал, о существовании такой газеты как "МД" не имеет представления. И что это провокация. Я посылаю это письмо другу в Москву, Абдурашиду Саидову и прошу выяснить, как такое могло вообще случиться. Абдурашид переслал письмо Усманова редактору "МД" Гаджи Абашилову. И все. И молчок. Абашилов молчит.

- Вы обещали, что не станете обижаться на мои вопросы, даже если они будут бестактными. Так вот. Вы демонстративно вышли из Союза писателей России, написав открытое письмо, где клеймили и бездарность, и продажность, и рабскую сущность своих коллег...

- Так ты это читала? И какое твое впечатление? Разве есть там фальшивка?

- Нет. Если не считать того, что вы столько лет в этом супе варились, возглавляли аварскую секцию СП Дагестана. И квартира, в писательском доме, в которой мы сидим...

- ...Моя собственность. Тут сложная история, но не Союзу писателей я ею обязан - точно говорю. Эти все вопросы мне уже задавали. Однажды сижу и тут звонок в дверь. Я иду - открываю. Сущевского помните? (поэт и переводчик) Он на радио работал. Ну так вот, открываю я двери и мне прямо в лицо мне сует микрофон. "Коммунисты тебе дали такую хорошую квартиру, а ты ругаешь их, грязью поливаешь!" А я ему сказал "Слушай, мой предок 350 лет тому назад выиграл конкурс и стал главою мусульман всего мира! Что, коммунисты ему это дали?". Знаешь, коммунисты испоганили человеческие мозги. То, что происходит сегодня - это их работа. Это бычье, что сейчас повылезало - всё оттуда. И это я официально вышел из СП в 91-92 году. А на самом деле все началось еще в -х. Я в то время создавал Аварской народное движение, культурно-просветительское организацию. Это было очень тайно. На моей даче. Мы встречались, единомышленники. Написали и распространили листовки в 2 000 экземплярах о положении в Дагестане. Люди вместо Совета министров стали ходить ко мне со своими проблемами. И действительно, один наш звонок чиновникам сразу давал результаты. Что-то я расхвастался. Есть такой анекдот про Молла Насретдина. Он ехал по дороге верхом на осле. И вот осел увеличил шаг и перешел в галоп. И Молла упал с осла. И валяясь в пыли сказал громко: "Эх, когда я был молодой не только осел, но и вороной конь не мог меня сбросить!" Но когда оглянулся кругом и увидел, что никого нет, то тихонько сам себе под нос сказал "И в молодости был такой же и падал так же". Скажу по секрету - старики очень любят хвастать. Так что я могу потянуть немного бурку или как сказать по-русски... одеяло на себя!

- Нет, вы поступаете хитрее! Вы меня уводите от темы. Но я помню, что хотела спросить. Вы столько лет просидели в этом "гнойнике", как вы говорите, в Союзе писателей и вдруг, когда СССР уже развалился, а СП перестал быть кормушкой - с помпой вышли из него. Такое позднее прозрение?

- Я ждал удобного момента.

- Ждали 20 с лишним лет удобного момента?

Read more...Collapse )

Фото Татьяна Калишук (Tatyana Kalishuk)

Profile

tushisvet
КАВКАЗСКАЯ ПЛЕННИЦА
кавказская пленница

Latest Month

January 2019
S M T W T F S
  12345
6789101112
13141516171819
20212223242526
2728293031  

Syndicate

RSS Atom
Powered by LiveJournal.com
Designed by Tiffany Chow