Category: армия

Category was added automatically. Read all entries about "армия".

Стокгольмский синдром. Исповедь переболевшего

Текст моего друга и коллеги Тимки Джафарова для Colta.ru


К 20-ЛЕТИЮ СОБЫТИЙ В ПЕРВОМАЙСКОМ: ВОСПОМИНАНИЯ ЗАЛОЖНИКА





Стокгольмский синдром я испытал на себе в январе 1996 года, когда стал одним из добровольных заложников боевиков Радуева. «Добровольцы», командиры боевиков, арабские «наемники» и несколько кизлярских милиционеров, захваченных бандитами, набились в головной автобус. Он был напичкан оружием и взрывчаткой, под ногами Турпал-Али Атгериева лежала противотанковая мина, на которую он направил автомат и не отводил его всю дорогу от Кизляра до Первомайского. В еще восьми автобусах двигались колонной остальные боевики и другие заложники, захваченные в Кизляре.

Рядом со мной сидел увешанный оружием араб. Он делился со мной сушеным мясом, я позволял (а куда деваться?) ему прикорнуть у себя на плече.

А потом нашу колонну остановили у Первомайского ракетным ударом с вертолета по ходу движения. И пулеметной очередью, прошившей капот впереди идущей милицейской машины. И началось… Боевики разоружили и пленили отряд новосибирских омоновцев, окопавшийся у Первомайского, и стали разворачивать оборону. Одновременно шли переговоры об освобождении заложников. «Нас федералы не выпустят», — сказал мне тогда друг и коллега Руслан Гусаров

Похоже, это поняли и заложники-«добровольцы» из числа дагестанских министров и депутатов. Сначала они просили Радуева дать им оружие, чтобы вместе защищать жизнь. А получив отказ, один за другим покинули автобус. Для участия в переговорах. Радуев их отпускал. И улыбался понимающей улыбкой…

Вот тогда я и испытал чувство некой симпатии к этим бородатым ребятам. Психика — странная штука. И коварная. То, что они захватили больницу, что убивали людей, ушло на второй план. А на первый вышло — нас всех вместе хотят убить. А они ведь и мясом со мной делились, и вели себя без паники, и командиры их выгодно отличались от Куликова-Барсукова — сытых, лоснящихся генералов, готовых пожертвовать сотнями жизней своих граждан, лишь бы не повторить ситуацию с «триумфом» Басаева в Буденновске. И предательская мысль в голове: «Из Буденновска Басаева отпустили, потому что заложниками были русские люди. А мы для них — такие же “чурки”, “духи”, как и боевики. Нас им не жаль». Время, кстати, подтвердило, что я частично был прав. Заложников в Первомайском «освобождали» с помощью вертолетов, танков и артиллерии. Но это было позже.

А тогда… Тогда мое поначалу робкое сочувствие боевикам постепенно трансформировалось в желание взять в руки оружие и дорого продать свою жизнь. И не в попытке освободиться из плена… Не знаю, чем бы это закончилось. Но за мной и Русланом Гусаровым пришел полковник милиции Умахан Умаханов — главный в тот момент переговорщик со стороны федералов. О том, что мы остались в автобусе, ему напомнил Алик Абдулгамидов [3] — он вышел чуть раньше, делал репортаж. На просьбу отпустить нас, журналистов, Радуев только устало махнул рукой: «Пусть идут. Все самые ценные все равно ушли уже».

И потом, просматривая репортажи о штурме села, я бесился от откровенного вранья российских официальных лиц. О «расстреле боевиками шестерых старейшин» или о том, что «живых заложников в селе нет», о «бетонных укрепленных точках и сети траншей», якобы заранее подготовленных. От бравурных репортажей об артиллерийских и воздушных ударах. От того, как на лобовой штурм села отправляли дагестанский СОБР — подразделение, бойцы которого готовились для выполнения совершенно других задач. И гибли в этой мясорубке.

Мое поначалу робкое сочувствие боевикам постепенно трансформировалось в желание взять в руки оружие и дорого продать свою жизнь.

Я ведь знал, что никто не расстреливал старейшин. Знал, что большинство заложников живы и именно их сейчас утюжат артиллерия, авиация и бронетехника. И память о Буденновске…

И почувствовал облегчение, когда часть боевиков сумела вырваться из окружения. Вместе с заложниками. «Они ушли босиком по снегу», — заявило тогда федеральное командование. Не уточняя, что ушли они по минному полю. И проложили сквозь него дорогу не заложники, а те самые арабские «наемники». Они побежали через него. Погибал один — по его следам бежал другой. И так — пока они не проложили тропинку для остальных.

Это поступок «наемников» до сих пор вызывает мое уважение. Но сочувствия к ним у меня уже давно нет. Переболел я. Изжил. Это был долгий процесс выздоровления. Многолетний. С кризисами и рецессиями. Вот, например, спектакль «суд над Радуевым». Я освещал этот процесс... Вы помните, за что он получил пожизненное заключение? Вовсе не за Кизляр. За организацию теракта в Пятигорске. Настолько топорно работало гособвинение, что не смогло подвести обвиняемых под высшую меру за нападение на Кизляр. Пришлось приплетать теракт, за который были уже осуждены исполнители, и в судебном решении назван другой организатор — убитый к тому времени «начальник штаба армии» Радуева Ваха Джафаров.

И очень красиво и убедительно говорили подсудимые. О «защите Родины», о «воинском долге», о «правом деле»… Я чуть опять не «засиндромил».

И много лет я винил себя за то, что ушел тогда из автобуса. Не остался с другими заложниками до самого конца. Обвинял себя в трусости и предательстве. Это тоже симптомы той болезни.

Стокгольмский синдром всего за сутки вцепился в мою психику. Это стало прививкой. Но сегодня я вижу все признаки болезни у огромной массы своих сограждан. Симпатию и сочувствие к тем, кто ведет мою страну к «Первомайскому». И даже отождествление себя с ними.

Солдат ребенка не обидит

Это ж невозможное дело просто! Страшно хочется разболтать, рассказать, чтоб еще раз пережить эту волшебную и, не побоюсь этого слова, крышесносную встречу, с вами всеми ее обсудить и насладиться дополнительно. Но, сцуко, нельзя!!! Даже под замком нельзя, знаю я вас, вы тоже такого груза прекрасного и не выдержите и где-нибудь проболтаетесь. И тогда хорошие люди вроде Полинки будут трагически смотреть в угол и меня порицать, а пить и веселиться со мной и кричать мне СВЕТЛАНА! – не станут.

Этого я не переживу. Или переживу очень плохо.

Поэтому расскажу историю, которая стряслась не со мной, а вовсе даже с моим другом (не стану тут называть его имя), но очень хорошо иллюстрирует ситуевину. Сам друг ее отчего-то не рассказывает, и история получается практически бесхозная.

Итак. Мотался Мойдруг по каким-то своим мойдружеским делам в неведомых и дальних ебенях. Он уже и сам не помнит – то ли в окрестностях Красноярска, то ли Петропавловска, то ли еще где это все происходило. Может, и города-то такого нет на самом-то деле, но на тот момент он несомненно был. Он просто не мог не быть, потому что где-то же должна была проходить эта дискотека, на которую Мойдруга случайным ветром занесло.

Дискач был какой-то занюханный, типа танцев в районном клубе, но музыка гремела, огни светили, спиртное лилось рекой и девки были веселы и красивы, так что в тонкой душе Мойдруга что-то затрепетало. Он думал, что жизнь вот – она уходит и ему уже не 20 и даже, будем откровенны, не 30 и эти молодые, что скачут рядом, совсем близко, на самом деле находятся на расстоянии многих световых лет от него… И прочую нежную и грустную ерунду думал Мойдруг, вполне в духе «сентиментального нигилизма».. В общем, выбрал он ближайшую приятную юную девку с гладким кукольным личиком и грустными глазами и начал ее окучивать.

Ну, то есть, как окучивать. Не так грубо конечно. Он УХАЖИВАЛ! Он был светский лев, пресыщенный и усталый столичный житель, ищущий обновления и возрождения в общении с провинциальной робкой белошвейкой. Мойдруга вставило рассказывать барышне об искусстве, о Миро и Шагале, о джазе и Эдисоне Денисове. От Эдисона Денисова Мойдруг по понятному ассоциативному мостику перебрался к Виану и к одиннадцати слепым девочкам из приюта Юлиана Заступника, идущим по улице и распевающим псалом. Голос его дрожал, в глазах девушки отражались все звезды этого мира, она молчала, она все время молчала, но Мойдруг уже чувствовал, как ее чистая белошвеечная душа раскрывается ему навстречу дивным цветком.

А может, остаться, - думал Мойдруг, - остаться тут в городе, про коотрый даже неизвестно точно, существует он или нет, жить простой жизнью, преподавать что-нибудь нежное смышленным детям в маленькой школе с большими окнами, куда заглядывают акации или что у них тут вместо акаций, ягель? По вечерам возвращаться домой, убыстряя шаг, зная, что эта вот милая, с трогательным пробором в русых волосах или читает, или, устав, прикорнула в старом кресле, закутав хрупкие плечики в пуховый платок. И так прожить оставшуюся жизнь. Чисто, достойно, разумно.

Так подумал Мойдруг и перешел к стихам, поотму что - куда ж без стихов?

«А бедра ее метались, как пойманные форели…» - продекламировал он срывающимся от нежности голосом и еще подумал, не оскорбит ли, не слишком ли смело, хотя, с другой стороны - все же классика.

На слове «бедра» барышня, давно уже находящаяся в состоянии транса, вдруг очнулась, вздрогнула, взглянула Мойдругу прямо в лицо и отчеканила – «В рот и жопу не даю».

Небеса охнули, тихо выматерились и рухнули.

Был такой город. Фрагмент. Виталий Пашиц, капитан 1-го ранга в отставке, 30-40-е годы

142.74 КБ

- Я появился на свет Божий 20 апреля 1926 года в этом славном городе, крещен в соборе, на месте которого сейчас Аварский театр. Соборам в Махачкале не везло. В конце 30-х годов в красавце Морском соборе, куда меня мальчонкой брала бабушка, умудрились организовать спортзал, а в мечети (угол улиц Оскара и Леваневского) - Детскую спортивную школу. Морской собор долго и упорно подрывали, так что главпочтамт и соседние здания ходуном ходили.

У главного входа в Морской собор была могила одного из первых летчиков, раз¬бившегося где-то поблизости, а на ней - пропеллер самолета, и мы, пацаны, прохо¬дя мимо, невольно останавливались, словно отдавая дань памяти пилота.Collapse )

Был такой город. Фрагмент. Виктор Фараджев; 40-е

74.37 КБ

Оглядываясь назад, в свое довоенное детство, я вижу себя избалованным пятилетним упрямцем, главное удовольствие которого – издеваться над собственной бабушкой. Родители мои, люди совсем еще молодые, были постоянно заняты. Мама училась в Пединституте, а отец, инженер-строитель по профессии, пропадал на бесчисленных стройках. День начинался с того, что бабушка Оля пыталась впихнуть в меня завтрак. Помню, как однажды она ходила за мной с тарелкой, умоляя съесть хоть ложечку. А я ускользал: «Невку-у-сно» Бабушка присела на краешек стула и сказала:
- Вот начнется война – все тогда будет вкусно…
Не прошло и месяца, как наступил роковой день 22 июня 1941 года… Помню застывших у репродуктора родителей… Они слушают выступление Молотова… И когда до меня наконец доходит суть происходящего, я начинаю носиться по квартире и орать во все горло :
- Ура! Война! Теперь все будет вкусно!..Collapse )

Выношу из комментов к предыдущему посту

От heckfyyy

Мой дед расстреливал своих солдат (за самострел) на Курской дуге. Усмирял бунт в Фергане. А войну кончил коммендантом лагеря для эссесовцев. Всех их расстреляли.

Знаменитую мечеть в Оренбурге построил мой пра-пра-прадед Абдулла Давлетшин.
Мой дед, Хамит Давлетшин, дважды был из-за него репрессирован.

Когда родню стали изводить дед скрылся в соседней волости. Став со временем первым в ней комсомольцем, он занялся организацией на местах комсомольских ячеек. Кончилась эта, без сомнения, убежденная и потому плодотворная деятельность лесоповалом — при выдвижении на более высокую должность нездоровое его социальное происхождение вскрылось и было осуждено.

Поработав два года в тайге, дед сбежал в дикую Туркмению, проступил там в Красную армию и, скоро, став командиром эскадрона, принялся искоренять басмачество, да так успешно, что прославился на всю Среднюю Азию. Басмачи объявили награду за его жизнь и жизни его жены, моей бабушки, и сестры Гали.

Гале не повезло. Дед гонялся в пустыне за остатками одной из банд, когда в аул, в котором квартировал его эскадрон, пришли басмачи. Бабушке удалось спрятаться (три часа она пролежала, зарывшись в песок), а вот сестру поймали и распяли на стене дома. Дед влетел в селение в тот момент, когда ей делали «галстук».Collapse )

(no subject)

В чужом ЖЖ совершенно случайно наткнулась на комментарий. Девушка делится своими воспоминаниями.

Баку. Черный январь. 1990. 

Когда мне было 5 лет, российские танки проезжали по нашей улице, нам детям не разрешали подходить к окну потому что они стреляли по домам. .
Те же проблемы с питанием, комендатский час, посты, танки на улицах. Родители отправили нас в Дагестан, в наше селение. 
Пусть убьет Аллах всех этих проклятых куффаров которые убивали нас !

У моей тети Таты - немножко иные воспоминания.

Да, в Баку было страшно.
Моя тетка бежала оттуда.
Правда, не от российских танков.
Ей не повезло вообще. Старая дева, замуж не вышла, сначала училась, потом ухаживала за больными родителями, а, когда они умерли - уже и не за кого было выходить. Годы ушли.
Смирилась как-то, думала - будет доживать свою жизнь в любимом городе, рядом с любимой единственной сестрой. Той повезло больше. Муж, семья, дети.
Муж - азербайджанец оказался,действительно, прекрасным человеком.
Когда НАЧАЛОСЬ - он единственный, кто выходил из дома, носил своей семье все необходимое. И сестру жены, мою тетю Тату - переселил к своим надежным друзьям на окраину, где ее никто не мог ее узнать.
Ездил к ней, на другой конец города, привозил вещи, еду... Потом тайно вывез из Баку и из республики. И сам эмигрировал с семьей в Штаты.
Иначе бы моя тетка не выжила. Она, понимаете, армянка.

И вот я спрашиваю у этой девушки - на чью голову призывать возмездие бакинским армянам?  И почему так избирательна ее память? Если она, выжившая, гооврит от лица всех бакинцев "нас убивали", то почему молчит об "убивали мы"?
Сто раз слышала ответы. Не надо про провокаторов-армян и несчастную, обманутую толпу.  И уж, тем более, не надо про "а с чего все началось?" и Карабах. Я сейчас не собираюсь считать, сколько с той и другой стороны жертв. Говорю только о девушке и ее комментарии.

Танки, стреляющие по домам - это ужасно, кромешный ужас.! Над моим домом время от времени низко пролетают разные военные вертолеты, я и то замираю пугливой мышью. Но разве озверевшее лицо соседа, которые только вчера забегал к тебе за солью или спичками, а теперь пришел убивать - это не страшно? 






«Собачьи морды» и «жабьи головы» платтнера Данияла Сурхаева


 
 

Первым порывом, разумеется, было примерить их на себя. Проскользнуть внутрь ужом, разместиться, а освоившись, что-нибудь хулиганское учудить. Ну, например, погромыхивая железом, шагнуть из-за дерева навстречу прохожему, положить на плечо закованную в металл руку и сказать: «Ле, закурить не будет?» или: «Слышь, земляк, трубку дай, звонок кинуть».

 

Только вот «проскользнуть ужом» было невозможно. Даже самому ловкому и сноровистому рыцарю на то, чтобы облачиться во все эти доспехи, понадобилось бы от десяти минут до получаса и помощь как минимум двух слуг. Во всяком случае, так говорит Даниял Сурхаев, который задумал, разработал и выковал эти доспехи, и у нас нет причин сомневаться в его словах.

 

Первый свой шлем Даниял сделал три года назад из «отходов от ворот». Тут, наверное, надо объяснить. Несмотря на высшее педагогическое образование (Даниял, по его собственным словам, — «ботаник», преподаватель экологии и биологии), он после недолгой практики в школе решил выбрать себе работу «полегче» и… пошел в кузнецы. Продолжив, собственно, семейную традицию. И отец был кузнецом, и дядя (Шамиль Сурхаев), с которым Даниял сейчас работает, — тоже кузнец. Так что отходов от ворот, а также от садовых скамеек, бра в форме виноградной ветви, столов, кроватей и от всего прочего, что изготавливается в этой мастерской, хватало. Горн кузнечный и молот — тоже под рукой, а что до мелких деталей, требующих тонкой проработки, так если уж на кованой виноградной лозе, вернее, на ее срезе диаметром сантиметра в два тут умудряются обозначить «годовые кольца», то какие проблемы?

 

Хотелось бы рассказать хрестоматийную историю в стиле Владислава Крапивина про то, как мечтательный вихрастый мальчик (в таких историях мальчики непременно мечтательные и вихрастые) по ночам при свете карманного фонарика читал под одеялом замусоленный том «Айвенго». А на уроках рисовал в тетрадях тевтонцев, закованных в тяжелую броню, их лошадей в страшных оголовьях, плюмажи на шлемах и мечи, те древние могучие мечи, которым давались звучные имена — Бальмунг, Эскалибур, Дюрандаль. Только не получается такая история. Потому что Даниял пришел к своим доспехам не через каракули в тетрадках, не через детскую влюбленность во все старинное и героическое, а через ремесло. А еще — совсем в духе времени — через интернет. Наткнулся на сайт немецкого кузнеца на немецком же языке, что сумел — прочел, заинтересовался и пошел в платтнеры — так зовутся мастера, делающие доспехи. Впрочем, сам он таковым себя пока не считает.

 

— До настоящего платтнера мне еще очень далеко. Это же часто династическим делом было. Секреты передавались, как положено, от отца к сыну, потом к внуку и правнуку. А мне приходилось учиться методом проб и ошибок, и большую часть времени я, конечно, убил на сбор материалов по рыцарским доспехам. Искал, где мог, но в России, насколько я знаю, мастеров, делающих такие сложные вещи, практически нет. Так что приходилось даже рассматривать гравюры, иллюстрации к рыцарским романам, где очень подробно прорисованы все детали. Первый мой шлем был так называемый «большой шлем» в форме горшка. К его возникновению приложили руку арабы. В прямом смысле слова. До первого Крестового похода в ходу были каплевидные, легкие шлемы, они плотно облегали голову. Но, как оказалось, арабы прекрасно владели булавой, и металл от удара прогибался. Вот и придумали такие шлемы, чтобы между нижним, плотно облегающим, и верхним оставалось некоторое пространство. А есть еще «сахарная голова» — остроконечный шлем, и «жабья голова», и «баскинет», или, как его еще называют, «собачья морда».

 

Когда на человека неподготовленного разом выливается столько новой информации и терминов — это нелегко. Ведь, оказывается, «двуручный меч» — это не тот, что с двумя рукоятями, как ты всегда считал, а меч длиною в две руки. А «полутораручный» — соответственно, в полторы, и доставался, как правило, незаконнорожденным сыновьям, потому и назывался «бастард». Когда Даниял дошел до меча под именем «фламберж», что переводится как «пламенеющий клинок», и собирался уже рассказать про боевой строй рыцарского войска, и сколько им платили, и сколько стоило вооружение (а стоило оно в ХII веке 45 коров или 15 кобылиц), пришлось сбить его мысль самым тупым из всех возможных тупых вопросов, который, однако, с детства не давал покоя: «А как эти рыцари ходили по нужде?».

 

— Ну, это все выдумки литераторов, которые, издеваясь над тяжелыми доспехами, писали, что упав, рыцарь не мог самостоятельно подняться, а для оправки ему нужна была помощь нескольких слуг. На самом деле все обстоит иначе. Это же подвижная конструкция, на один только сгиб — в локте или колене — уходит до 30 деталей, и все держится на кожаных ремешках, шнурках. В доспехах здоровый человек может бегать, ложиться, вставать и выполнять акробатические номера, вольтижировать в седле, например. Даже я в первых своих доспехах мог худо-бедно фехтовать мечом, хотя они были не слишком удобными. А в те времена всему этому учились с детства, известны доспехи, рассчитанные на 6-летних детей. И с оправкой все было в порядке, а не как в комедии с Вупи Голдберг, где ее героиню, не успевшую снять доспехи, вынуждены поливать водой. Ягодичная часть была открыта, это же доспехи всадника, так что не стоит беспокоиться на этот счет. Кстати, таких баек много. Некоторые считают, что рога на шлемах — это «оружие последнего шанса», чтобы рыцарь, которого разоружили, бодал ими противника. А сабатоны — латная обувь с острыми носами — для того, чтобы противника пинать. Вместо рыцарского поединка — а рыцарь во время боя мог бросить даже своих копейщиков, чтобы сразиться с достойным противником — получается какая-то уличная драка. Но все не так. Рога часто делались из мягкого материла, из кожи, дерева и их, как и плюмажи из перьев, срубали на турнирах, это обозначало условную смерть соперника. А сабатоны защищали ногу и фиксировали ее в стремени.

 

Перед Даниялом, а мы с ним к тому времени уже переместились из мастерской в офис, лежал роскошный журнал «Мир металла», открытый на странице с фотографией парадной кирасы Миколая Радзвилла Черного. Кирасы прекрасной и изысканной, покрытой гравировкой, нарядной, как бальное платье, и пестрой, как ковер. Сколько в нее вложено времени, сил и мастерства — трудно представить. Но сам Даниял такого не делает, пока, во всяком случае. Он делает боевые доспехи, простые и функциональные. Но и на них идет порядка 150 металлических пластин разного размера — на грудь — потолще, на руки и ноги — потоньше и масса различных деталей — ремешков, шнурков и пряжек. А в планах — да. В планах, конечно, «замахнуться на Вильяма нашего Шекспира», то есть воссоздать доспехи реальных исторических лиц — маршала Жиля де Ре и Орлеанской девы — Жанны д'Арк. Но это для себя, так сказать. И в натуральную величину. А для заработка… Даниял думает, что фигурка рыцаря в метр высотой прекрасно украсила бы чей-нибудь офис или кабинет. И вот этого я уже стерпеть не могла. Как это? Растолстевший, увязший в бумагах, разленившийся и безнадежно штатский человек придет в свой кабинет, и перед тем как плюхнуться в мягкое кресло набросит свой пиджак на такого рыцаря? И маленький воин – воплощенная мощь и отвага будет стоять закутанный в пусть дорогие, но все же тряпки? Но ведь к оружию в культуре многих народов, в том числе и в культуре народов Дагестана, даже женщин не полагалось подпускать, чтобы женская энергетика не ослабила его силы.

 

- Есть существенная разница между тем, как к оружию относятся на Востоке и как на Западе. Да, у самураев, например, или у нас, на Кавказе к оружию относились с трепетом. Меч, кинжал, сабля – это то, что отнимает чужую жизнь и сохраняет жизнь воина. Они были неприкосновенны и существовали даже обряды очищения оружия, если оно попадало не в те руки. Но на Западе, во всяком случае, в те времена, о которых мы говорим, все обстояло по-другому. Хороший меч был огромной ценностью, статусной вещью, но все же в большей степени именно вещью. Тот же рыцарь мог при необходимости рубить своим мечом ветки для походного костра. Так что ничего ужасного в рыцарских доспехах, которые могут послужить еще и вешалкой для чьего-то пиджака – нет. Даже с точки зрения ревнителя чистоты рыцарских традиций.

 

Доспехи перед уходом примерить все-таки удалось. Не целиком, разумеется, только шлем. Через узкие прорези для глаз мир виделся непривычным, искаженным. Тек мимо как длинная горизонтальная полоса. И звучал по-другому. Гулко, странно. И этот гул и странность держались до вечера. А уже дома, в коридоре всю ночь будто что-то тихо позвякивало и скрежетало, словно некто невидимый бродил там наощупь в своих сабатонах с длинными острыми носами, задевая угол стола и холодильник длинным тяжелым мечом с удивительным нездешним именем.


Фото - eugenekostin.livejournal.com/

(no subject)

Ты скажи мне дружок, отчего вокруг засада? Отчего столько лет нашей жизни нет как нет? От ромашек цветов пахнет ладаном и задом, а апостол андрей носит люггер пистолет. Оттого, что пока снизу ходит мирный житель, в голове все вверх дном, а на сердце маята, наверху в облаках реет Черный Истребитель. Весь в парче-жемчугах с головы и до хвоста!

Вот же бывает такое – сидит напротив тебя человек и приготавливается сказать, что сделал натуральную гадость. Ну, не гадость, хорошо, уговорили, а какую-то лажу. Причем, тебе лично. И вы оба знаете, что это именно лажа, она, родимая. Но он мнется, ежится, потеет, сопит, прячет глаза, что-то мямлит и так это невыносимо и так тошнотворно, что ты уже готов облегчить ему задачу и сказать, морщась от гадливости и жалости – дадададада, все не так страшно, я все понимаю, и не лажа это самая что ни на есть лажовая, а у тебя просто не было другого выхода.
А потом смотришь, как у него просветлело лицо, как он сам уверился, что нет же выхода, и впрямь нету, и твое вынужденное рвотное «понимание» ему ситуацию неимоверно облегчило и думаешь – ах, ну епжежтваюмать! Опять ЭТО случилось. Опять ЭТО случилось со мной!

А вчера Руст притаранил мне в подарок диск с БГ и я вытеснила Рыжего с его друзьями на кухню, закрыла дверь, чтоб они мне не мешали своим джазом, а сама во всю мощь врубила свой любимый альбом «Снежный лев». Сидела, слушала и смотрела на муха-елкину работу, мне ее Полинка из Минска привезла и задарила - "И когда я умру, и когда я погибьну, мои уши, как папоротник прорастут из земли".

Было одно лето, было пару лет назад лето, когда каждое утро мы врубали «Черный Истребитель», рассаживались на подоконниках - благо второй этаж, не страшно даже если вывалишься – и болтали ногами. И так эта вещь вставляла, что хотелось уже спрыгнуть, вернее, казалось, что ты уже спрыгнул и завис где-то на уровне балкона, и наворачиваешь там круги, реешь. Такой черный, весь в парче-жемчугах.
 

И как гурманы лакируют водку пивом, так мы лакировали «Истребитель» «Дубровским». И вот там, где «Не плачь, Маша, я здесь. Не плачь, солнце взойдет. Не прячь от Бога глаза, а то, как он найдет нас?» у меня всегда-всегда комок какой-то в горле вставал. Представлялось, как Он ходит и смотрит на все лица и если спрятаны глаза, то, как Он тебя найдет? Он же не найдет совсем! Не найдет, не признает, пройдет мимо огорченный, усталый, старенький, будто встречал кого-то на вокзале, кого-то родного, но забытого, встречал каждый день и все были – не те. И он шел домой и пил чай с сушками, размачивая их в чае, а потом ложился спать и думал, успокаивал себя – ну, может, завтра? Может, завтра уже я приду, и увижу глаза и узнаю, найду сына, или дочку, или внучку, или сестру.