Category: архитектура

Category was added automatically. Read all entries about "архитектура".

ЛЬВОВ





Прекрасная и бессмертная наша жизнь
Ксения Агалли



Тут нельзя в лоб — ни говорить, ни писать. Львов не любит, когда в лоб, это не по-львовски — слишком торопливо, слишком прямолинейно для этого города, где презирают Эвклидову геометрию, где параллельные пересекаются и лента Мебиуса дело обычное. Можно только на цыпочках, только запинаясь, задыхаясь и перебивая самого себя, опасаясь найти вдруг верное слово, отменяющее и все уже сказанные, и бесконечное кружение возле, вокруг смысла, которое только и есть подлинный, настоящий разговор, а всё остальное — профанация, ведь неназываемое — не назвать…

Так вот, те, которые жили во Львове до меня, которые там родились и выросли, — они уже от города этого вроде бы немного устали. Они видели упадок, угасание и уплощение смыслов. Все эти переулки, брукивки, латунные ручки и кнопки звонков, польские слова, проступающие на стенах домов из-под побелки, как кровавое неотмываемое пятно; все особнячки, в которых хочется прожить последние свои годы и тихо угаснуть в кресле с раскрытым томом, к примеру, Монтеня; позвякивающие трамваи, запах кофе и копчёностей, торты с цукатами, которые словно гастрономическая проекция того же Львова; звучащее дивно «пани желает кавы?», опять кофе и коричневая с бежевым ажурная пена, стекающая по боку джезвы прямо на раскалённый песок; искажённая перспектива, прекрасная скособоченность зданий и мелкие подробности их устройства, вроде внутренних двориков, чёрных лестниц, глухой стены с единственным маленьким окошком на уровне 4-го этажа, Высокий замок над городом — им вроде бы немного поднадоели.

И они с радостью отдали мне его, как капризные барчуки отдают кухаркиному сыну прежде любимую, но потрёпанную игрушку. Исцарапанную, облезлую лошадку на колесиках. Когда-то нарядную и весёлую, а сейчас поблекшую и жалкую.





Но это для них — поблекшая, а для меня — волшебство, чудо, восторг. Я, девочка из пыльной и одномерной провинциальной Махачкалы, тогда не знала, что со Львовом нужно осторожно, что с него и с Артурушки Волошина начнётся тот страшный отсчёт, про который Игорь Клех написал: «Начали наконец умирать мы сами».

Ничего ещё я не знала. Ни про Лычакив, который расположится у меня в сердце и памяти, прирастая год от года. Ни про то, что вдали от Львова буду ещё много лет жить тем, что он мне дал, дышать его отравленным воздухом, что успела набрать в лёгкие, пить его горькую воду, а шпили его костёлов будут протыкать насквозь все новые города, куда я попаду. Просто всплескивала руками и ахала. Даже говорить не могла, не было тогда у меня подходящих слов.




Но в первую же ночь меня вытащили погулять. Тут-то всё и случилось, тут меня и накрыло. В Бернардинах, кажется. За крепостными стенами, подле монастыря, около колодца, который тогда ещё был прикрыт решётками, чтоб никто не упал, не потерялся в этой черноте и глубине. Только я не убереглась. Над ним склонилась, взглянула вниз и пропала навсегда. Что-то мне отразилось внизу, да так отразилось, что я подняла голову и сразу поняла, что стала другой, что до сих пор была пустой перчаткой, а тут город вошёл в меня, как ловкая сильная рука. И я пришлась ему по размеру.


Это было такое странное ощущение, такое странное и небывалое, что я даже рассказать о нём толком не могу. Могу только говорить, что все закоулки, все башенки, чердаки и подвалы, всё, что я находила потом в этом городе, — были знакомы, будто один раз уже виденные.
И треснутое окошко на втором этаже подъезда старого дома, через которое был виден внутренний дворик Музей-Аптеки с галереями и прелестной какой-то скульптурой.
И странная круговая квартира Жоры Чёрного, где можно было жить неделю и ни разу не встретить людей, которые жили там в одно время с тобой.


И комнатка под крышей, комнатка-квартирка на 4-м этаже трёхэтажного дома, где помещался целый мир, совсем другой мир, и хозяйкой его была девушка с «морским именем и мраморными глазами».


И за ночь вырастающие из домов балкончики и прочие финтифлюшки, которых ещё вчера не было, точно не было, ты же смотрел, а тут — проявились.


И лёгкая поступь Захер фон Мазоха, который вроде бы только что прошёл по этому вот переулку, но ты не видишь его и не можешь догнать.


И тень былого величия, принадлежности к Австро-Венгерской империи, причастность к её мрачной силе и великолепию, до сих пор не дающая покоя львовянам.




Ну а через год я уже жила в этом городе. И по ночам упрямо бродила по улицам, где мне открывалось разное, — такое, во что и поверить нельзя. Мой тогдашний муж поначалу дико возмущался, говорил, что одной опасно, и просился со мной. Но я никак не могла его взять, никак. Потому что, хотя он здесь вырос, и я его любила, как сорок тысяч братьев, но не ему над чёрным колодцем июльской ночью сказали, что он перчатка, которая по размеру пришлась чьей-то ловкой, сильной руке.

О Львове

                                                                                  Прекрасная и бессмертная наша жизнь

                                                                                                                            Ксения Агалли

Тут нельзя в лоб ни говорить, ни писать. Львов не любит, когда в лоб, это не по-львовски, слишком торопливо, слишком прямолинейно для этого города, где презирают Эвклидову геометрию, где параллельные пересекаются и лента Мебиуса дело обычное. Можно только на цыпочках, только запинаясь, задыхаясь и перебивая самого себя, опасаясь найти вдруг верное слово, отменяющее и все уже сказанные, и бесконечное кружение возле, вокруг смысла, которое только и есть подлинный, настоящий разговор, а все остальное - профанация, ведь неназываемое - не назвать..

Так вот, те, которые жили во Львове до меня, которые там родились и выросли - они уже от города этого вроде бы немного устали. Они видели упадок, угасание и уплощение смыслов. Все эти переулки, брукивки, латунные ручки и кнопки звонков, польские слова, проступающие на стенах домов из-под побелки, как кровавое неотмываемое пятно, все особнячки, в которых хочется прожить последние свои годы и тихо угаснуть в кресле с раскрытым томом, к примеру, Монтеня, позвякивающие трамваи, запах кофе и копченостей, торты с цукатами, которые словно гастрономическая проекция того же Львова, звучащие дивно «пани желает кавы?», опять кофе и коричневая с бежевым ажурная пена, стекающая по боку джезвы прямо на раскаленный песок, искаженная перспектива, прекрасная скособоченность зданий и мелкие подробности их устройства, вроде внутренних двориков, черных лестниц, глухой стены с единственным маленьким окошком на уровне 4-го этажа, Высокий замок над городом - им вроде бы немного поднадоели.


И они с радостью отдали мне его, как капризные барчуки отдают кухаркиному сыну прежде любимую, но потрепанную игрушку. Исцарапанную, облезлую лошадку на колесиках. Когда-то нарядную и веселую, а сейчас поблекшую и жалкую.

Но это для них - поблекшая, а для меня - волшебство, чудо, восторг. Я, девочка из пыльной и одномерной провинциальной Махачкалы, тогда не знала, что со Львовом нужно осторожно, что с него и с Артурушки Волошина начнется тот страшный отсчет, про который Игорь Клех написал «Начали наконец умирать мы сами». Ничего еще я не знала. Ни про Лычакив, который расположится у меня в сердце и памяти, прирастая год от года. Ни про то, что вдали от Львова буду еще много лет жить тем, что он мне дал, дышать его отравленным воздухом, что успела набрать в легкие, пить его горькую воду, а шпили его костелов будут протыкать насквозь все новые города, куда я попаду. Просто всплескивала руками и ахала. Даже говорить не могла, не было тогда у меня подходящих слов.

Но в первую же ночь меня вытащили погулять. Тут-то все и случилось, тут меня и накрыло. В Бернардинах, кажется. За крепостными стенами, подле монастыря, около колодца, который тогда еще был прикрыт решетками, чтоб никто не упал, не потерялся в этой черноте и глубине. Только я не убереглась. Над ним склонилась, взглянула вниз и пропала навсегда. Что-то мне отразилось внизу, да так отразилось, что я подняла голову и сразу поняла, что стала другой, что до сих пор была пустой перчаткой, а тут город вошел в меня, как ловкая сильная рука. И я пришлась ему по размеру.

Это было такое странное ощущение, такое странное и небывалое, что я даже рассказать о нем толком не могу. Могу только говорить, что все закоулки, все башенки, чердаки и подвалы, все, что я находила потом в этом городе – были знакомы, будто один раз уже виденные.

И треснутое окошко на втором этаже подъезда старого дома, через которое был виден внутренний дворик Музей-Аптеки с галереями и прелестной какой-то скульптурой.

И странная круговая квартира Жоры Черного, где можно было жить неделю и ни разу не встретить людей, которые жили там в одно время с тобой.

И комнатка под крышей, комнатка-квартирка на 4-ом этаже трехэтажного дома, где помещался целый мир, совсем другой мир и хозяйкой его была девушка с «морским именем и мраморными глазами».

И за ночь вырастающие из домов балкончики и прочие финтифлюшки, которых еще вчера не было, точно не было, ты же смотрел, а тут – проявились.

И легкая поступь Захер фон Мазоха, который вроде бы только что прошел по этому вот переулку, но ты не видишь его и не можешь догнать.

И тень былого величия, принадлежности к Австро-Венгерской империи, причастность к ее силе и великолепию, до сих пор не дающая покоя львовянам.

Ну, а через год я уже жила в этом городе. И по ночам упрямо бродила по улицам, где мне открывалось разное, такое, во что и поверить нельзя. Мой тогдашний муж поначалу дико возмущался, говорил, что одной опасно, и просился со мной. Но я никак не могла его взять, никак. Потому что, хотя он здесь вырос, и я его любила, как сорок тысяч братьев, но не ему над черным колодцем июльской ночью сказали, что он перчатка, которая по размеру пришлась чьей-то ловкой, сильной руке.

Гента

Бабушка из Гента

Бабульки в Гента смешливые, страшно активные и, узнав, что их будут фотографировать, сразу е помчались приодеться. Рассказывают, что в советские времена их пытались отучить от чохто или хотя бы запретить серебряные наушники. 
Но хрен там.

Упрямо носили и плевали слюной на всякие запреты

Фрагмент истории тухума (рода) ДУГ1ИЛАЛ , записан главой села Гента магомедом Алибеговым

"Из-за такой межтухумной вражды Г1амачил Г1али из тухума Къачилал не ходил в мечеть, а Занкида из тухума Дуг1илал не мог ходить по обычной дороге в Колох, где были его хозяйственные постройки, и держал скот зимой, а шел в обход, через местность Г1оро. Однажды, когда шел по этой дороге, выстрелом с башни Занкида был ранен в руку. Когда его спросили, что случилось, он ответил, что укусила девушка из тухума КЪачилал. Не посещая мечеть, долго сидеть дома Али не мог, поэтому, обмотав себя саваном, он вышел из дома. Говорят, в тот день Занкида убил Г1амачил Г1али. Всего он убил 12 человек, среди них двое маленьких детей из тухума КЪачилал, которые читали Коран. Говорят, КЪачи Г1исало хранил Коран, залитый кровью зарезанных детей. Он видел во сне большую кипящую емкость полную бузой, а на утро плакал, что это к крови и опять придется ее проливать. Сложно давать оценку его поступкам и действиям, человек с нормальной психикой вряд ли прольет кровь маленьких детей, тем более читающих Коран."

Фотография Ильяса Хаджи.

Был такой город. Фрагмент. Николай Рахманин; 40-50-е

Мужская гимназия Порт-Петровска (нынешняя Махачкала) начало ХХ-го века.
174.26 КБ

Родился я не где-нибудь, а в здании филармонии. там, где сейчас работает моя дочь Лариса. А в 1936-м именно туда на некоторое время перенесли родильное отделение.
Родители мои — Алексей и Акулина — родом из деревни россошь Воронежской области. росли рядом, видимо, нра¬вились друг другу, а потом отец уехал. тогда, в конце 20-х — начале 30-х, по всей стране бегали глашатаи, собирали народ на разные «ударные стройки». Вот отец и поехал «развивать Порт-Петровск», плотничать. А потом письмом вызвал мать. Наверное, это так звучало: «Уважаемая Акулина, спешу со¬общить вам…», ну и прочее с предложением приезжать и создавать семью. она собралась да и приехала. Ну, а в 36-м родился я.Collapse )

Монастырь в Кизляре

Нашла вот в архиве. Это мы с таней (она требует, чтоб ее не фотографом, а фотокорреспондентом называли, для важности) ездили в Кизляр, где открыли вдруг женский монастырь. Впрочем, я где-то в ЖЖ писала об этом, но фотки вам не показала, не умела тогда еще.
Переодевались мы на кладбище рядом с монастырем, поскольку в брюках негоже. Скакали среди могилок, на одной ножке, потом втискивали себя в юбки. Простоволосыми - тоже негоже, поэтому башку какими-то шарфиками замотали. И сразу прямо так устали от всего этого маскарада, что я села есть траву и думать о вечном.


Это настоятельница, как все уже поняли, наверное. Мать Михаила, если память не подводит.

А это совсем юная девушка, ушла в монастырь в 18 лет. Говорят, пишет очень хорошие стихи и поет вечерами. Но это - не очень можно, мирское. Наталья ее зовут.

Правила нас, конечно, покорили. Мы их тайком сфоткали и сразу испугались. Особенно "в глаза не смотреть" потрясло.

Лакская сказка про Патю и Версаль

ze ‎(11:00):
у тебя там народ совсем обнаглел
подавай им живую патю непридуманную да еще толстую
ksana ‎(11:00):
мы щетаем что ты плохо кормишь свою патю!
дада! экономишь на ней, недокармливаешь
ze ‎(11:01):
будете ругацца - не расскажу про Патю и версаль!!
ksana ‎(11:01):
нет, расскажи, расскажи, я не стану ругаца!
ze ‎(11:02):
ладно. одеяло то сложи - утро все таки
ksana ‎(11:02):
склала. аккуратненько склала и под жопе положила
ze ‎(11:03):
Ну вот гости сели за стол и все шло исключительно хорошо, пока слово не дали соседу Камилю Сагитовичу. Он ваще был очень странный этот Камиль Сагитович. Гельминтолог. Преподавал где-то биологические дисциплины и ничем кроме мелких ползучих форм не интересовался
Хотя ему стоило бы. Потому что женат он был на женщине по имени Анидат ( почти Анидаг!) и имел двух великовозрастных дочерей по имени Гюзра и Кубра
ksana ‎(11:05):
глистов изучал да?
ze ‎(11:05):
не только глистов. Он был спец по червям. Причем судя по всему - настоящий, потому что регулярно получал какие-то свои гранты на исследования. И в эти дни его гадюки (а там номен был полный омен!) мчались в Пассаж покупать себе шмотки, и питались салатами, состоявшими на 70 процентов из авокадо, а на десерт имели зеленое Помело. А в другие дни Камиль Сагитович изучал своих гельминтов и мало что носил в дом, что ужасно злило его "Аньку" и дочек.
И Патя тоже считала его странным и может даже не позвала б, но он был сосед по лестничной клетке, так что правила требовали
Так вот Камиль Сагитович встал и сказал: "Как у вас красиво, Патимат Мюрщиевна!, просто Версаль!"
ksana ‎(11:09):
ой!
оскорбилась? дала по башке противнем с печеными червями? сказала - сам ты версаль и мудак?
ze ‎(11:10):
Нет. Патя замерла - с одной стороны у анькиного мужа вид солидный, очки да и по отчеству ее может за всю жизнь называли раза три
А с другой - че за вирсаль? патя ничо про такое место не знала
Все ее предки были из партувалю, кроме бабки Маржаны, которая из Турчи...
Но не из версаля же? Хотя.. кто этих турчинцев знает?
И язык у них свой, вечно свою букву "д" везде пихают и волос светлый и ваще.
Патя задумалась. А когда соседи расходились, тихо спросила соседа за Вирсаль. И сосед принес журнал "Вокруг света", в котором про этот самый была целая статья с картинками. Читала Патя статью. Вздыхала - конечно красиво, но ведь там жили короли!
А тут - Патя? Значит, сосед хотел над ней посмеяться?
ksana ‎(11:14):
ну не тяни, я уже все одеяло попой истоптала жду рассказа о патиной мести!
ze ‎(11:15):
Но камиля сагитовича трудно было заподозрить в наличии хотя б минимального чувства юмора, иначе рядом с Анькой он бы просто помер на первом году супружества
И Патя стала искать!
А утром нижняя соседка Тамарка проснулась от жуткого запаха хлорки в своей уборной. Запах явно исходил из патиной квартиры. Тамаркины дети шутили, что у Пати вылился случайно весь стратегический запас белизны, приготовленный на случай атомной войны. К полудню запах стал нестерпимым и Тамарка постучалась в патину дверь
В общем, Патя если чего искала, то находила. И при третьем чтении 8-го абзаца статьи ей открылась истинная подоплека соседского тоста
А написано там было что высокородные французы справляли нужду где придеца и что запах урины там витает до сих пор... и Патя стала нюхать углы своего дворца
В первом часу ночи
И быстро учуяла французские ароматы- дом старый и разной степени ремонтированности
ksana ‎(11:19):
АААААААААААААААААААА!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!
ze ‎(11:19):
И поэтому Патя затеяла великую чистку. Но Тамарка не поняла патиных страданий, обозвала ее дурой и коровой и велела открыть все окна и выкинуть всю белизну.
А Камиль Сагитович так ничего и не узнал
Он просто взял привычку проходя мимо Пати спрашивать?"Как там ваш Версаль?". А Патя сердито отворачивалась.
Но Камиль Сагитович уже шел по лестнице и мысленно улыбался своим плоским и кольчатым любимцам...
Все

(no subject)

 Если бы кто-то захотел повторить мой маршрут от 23-го августа, то ему бы пришлось выехать рано - в 8 утра. Оставив за спиной Каспийск, Избербаш он бы миновал Дербент, проехал через Билиджи, и где-то к половине 11-го оказался бы на окраине селения Нюгди. И он, этот кто-то, не пожалел бы.
Говорят, именно здесь в середине 4-го века принял мученическую смерть Григорис сын Варданеса и внук Григориса Просветителя, который по просьбе царя Кавказской Албании был послан в эти края в качестве христианского миссионера. Однако, через некоторое время политическая ситуация изменилась, у Кавказской Албании появились новые перспективы и новые союзники, а Григориса, который стал досадной помехой, привязали к хвосту дикого жеребца - распространенная по тем временам казнь. Вот на предполагаемом месте гибели проповедника спустя некоторое время и была возведена часовня.
Трудно представить, сколько раз эта постройка разрушалась и вновь восстанавливалась. Из часовни она со временем превратилась в церковь, то есть изменилось ее внутреннее устройство. Каменные плиты, с выбитыми на них буквами армянского алфавита, могут осветить лишь ближайший к нашему времени кусочек истории. Имена жертвователей и даты - 1878-й; 1916-й. Больше церковь не реставрировалась. Но именно сюда, а не в армянскую церковь Дербента много лет кряду приходят армяне в день Успения Богородицы. По григорианскому церковному календарю он приходится на последнее воскресенье августа.
Вообще-то тема тут не одна. Их много и каждая стоит отдельной статьи. Можно было бы рассказать, как председатель Армянской общины Дербента Виктор Данилян добивался передачи этой земли в 30 соток и стоящего на ней храма (вернее, того, что от него осталось) общине. Как, в конце концов, в 2001 году администрация Дербента согласилась с его доводами, признав церковь историческим памятником. Как Армянская апостольская церковь с изумлением узнала, что храм, который считали потерянным, существует до сих пор. Как, основываясь на рассказах жителей Нюгди, искали и нашли в речке фрагменты деревянных ворот и плиту с надписью. Еще можно было бы долго рассказывать о том, что с церковью сегодня. Вспомнить строителей, выписанных из Еревана, которые перекладывали разрушенные стены, бережно нумеруя каждый камень. Архитектора Давыда, который этим всем руководил. Маленькие кипарисы и сосенки, посаженные вокруг храма. Но большую часть историй я знаю с чужих слов. А сама видела только церковь, строителей, кипарисы и Даниляна..., а еще следующее.
Остановились около кучи гравия и керамзита машины. Из них вышли люди. Совсем уже пожилые люди и те, что "в расцвете лет", и очень юные, и даже был один совершенно небольшой человек лет четырех от роду. Там были врачи из Питера, Москвы и Дербента, музыкант из Махачкалы, и еще библиотекари и педагоги. И вот все они, вернее, все мы, свыше 30-ти человек, цепочкой (по другому не получилось бы) шли вокруг церкви по узкой тропке, пробираясь через доски лесов, балансируя на краю оврага. Мы обошли ее, двигаясь против часовой стрелки, три раза, прикладываясь к стенам кто щекой, кто ладонью. А потом зашли в церковь, еще не прибранную, с дырами в куполе и со строительным мусором внутри и положили конфеты перед маленькими иконками, и зажгли тонкие церковные свечи. Свечей на всех хватило, даже мне дали. Кто-то из старших шептал молитву, а те, кто не знал просто думал о чем-то своем. Очень личном, а, может, и не очень. Но никто ни на кого не шикал. Не одергивал и не призывал к порядку.
Может после того, как реставрация будет закончена, на стенах развесят иконы уже заказанные ростовскому художнику и в церкви станут проходить службы, все изменится и сделается благостно и торжественно. Но пока здесь именно такая, домашняя атмосфера. И не благоговение охватывало меня, а размягченность сердечная. Все это напоминало детство, когда Бог казался близким, добрым и понимающим, и был разве что чуть сильнее папы. Мне тогда думалось, что церковь - это Его дом, что Он живет там, как мы в своей квартире и можно попросту зайти в гости. Но потом, во взрослой жизни ни в костеле, ни в православном храме, ни в мечети, ни в синагоге подтверждения этому чувству я не нашла. Всегда были какие-то старушки, которые шипели, что без платка или дядьки, которые пускать не хотели. Они были главные, а я так, не пришей рукав.
И только здесь в еще не отреставрированной пустой церквушке со строительными лесами и ржавой кроватью, вновь всплыла эта детская вера, и я поймала себя на мысли, что Ему здесь должно быть удобно. И не то, чтобы стала вдруг религиозной, но появилось странное чувство, будто Бог стоит рядом и смотрит через мое плечо. И тихо улыбается.
Все что там, около Нюгди было, напоминало не религиозный обряд (молодые ведь и не крестились вовсе - не умеют), а возвращение в родительский дом выросших детей. Они так же обходили бы комнаты, ведя за собой кокетливых смуглых дочек и голенастых сыновей-подростков, трогали бы резной комод или поправляли прабабушкину фотографию. Особенно это сходство усилилось за столом, по-южному щедрым, с шашлыками, фруктами и чаепитием в завершение. Прямо там, под дубом, на который мы навязали ленточки для последующего непременного исполнения самых-самых желаний, все и сидели, поглядывая на небольшую, какую-то очень свою церковь. И вот там я вдруг осознала, что и сама имею к ней прямое отношение, что дедушку моего звали Константин Самвелович Мелкумов и был он огнеглазый, носастый, очень похожий на тех, кто меня сейчас окружал. Так что, когда меня спросили, как я себя ощущаю среди незнакомых людей - ответила совершенно искренне: "Как в индийском фильме. Будто бы я подкидыш и меня, наконец, нашли".

Пе.Се.
Писала лет пять назад и вот сейчас нашла случайно. А нашла, потому что искала. А искала - оттого что опять ездила туда же. Первый раз в этой церкви служили. И кроме двух малюсеньких и очень карикатурных попов был там совершенно потрясающий Атар Саркис - духовный пастырь армян Дагестана. Блин, какой же красивый мужик!!!! А армян туда набежало около 200.