Category: транспорт

Category was added automatically. Read all entries about "транспорт".

Истанбул

И это была последняя ночь в Стамбуле.
Во мне плескалась ракия и слёзы, а надо мной чайки метались в небе, как белобрюхие панические рыбы.





У меня до сих пор горько во рту от пахлавы и щербета, а в глазах рябит от огней и лиц.
Я не купила себе юбку — яркую, как середина лета, — мне казалось, что я её недостойна, и это всем станет ясно, как только они посмотрят на нас с юбкой.


Душа моя, я пела с какой-то странной женщиной в странном ресторанчике, представь!
Правда, пела, хотя этого никто не слышал, только она знала, что пою.
Но сначала послушай.


Тут так.


Надо идти по Истиклялю — это имя улицы, такое хрупкое бьющееся имя, ты подумай, а потом вдруг смертельно устать от всего, от чужого веселья, от огней; и тогда сразу свернуть в один из переулков и изнемочь уже от тесноты и жаровень, и гула голосов, и чужой речи, и запахов еды, таких густых, что ты пробиваешься через них и выходишь, пошатываясь, навсегда сытый, вот тогда и будет этот ресторанчик, душа моя.





И в ресторанчике будет его хозяин — гибкий седой мужчина, носастый, улыбчивый.
И будут сидеть его гости за столиком, практически на улице, и будет опять сидеть она. Ты поймёшь, что это она, у неё вульгарный смех и затравленный взгляд.
Она немолодая, густо накрашенная с оголёнными плечами и глубоким декольте. Она подзывает к себе каких-то оборванных уличных музыкантов, машет им, будто ищет спасения, и они подходят спасать, и она начинает петь.


Она поёт про родство и сиротство.


Про то, как прекрасна свобода быть жалкой и всё потерявшей.


Как мучительно ждать, когда на плечо опустится ладонь, но ложится только загар.


И это неосуществившееся незагорелое место на твоём плече и есть вся твоя тайна.


Твоя слабость.


Твоя отвага.


Твоя злость, и просьба, которую никто никогда не расслышит...
...и правильно сделает, правильно сделает.





Она пела, и я не понимала, как люди вокруг оставались живыми под этот её голос, который бился о стены и поднимался вверх к чёрному низкому небу над Истиклялем.


Пела про любовь, конечно, пела кому-то далёкому, заговаривала судьбу.


Давай убежим, — пела она, — давай убежим ото всех и станем ходить всюду вместе, держась за руки, и это будет вечно, то есть год или два, а потом ты закрутишь с красивой официанткой, станешь пропадать в её ресторанчике, а я с горя решу топиться, но передумаю и заведу шашни с дрессировщиком тигров и уже почти убегу с ним и тиграми, а ты уже почти перенесёшь все свои вещи к официантке, но вдруг как-то вечером мы, уже совсем чужие, случайно встеримся, посмотрим друг на друга и, не говоря ни слова, соберём наши манатки и уедем ночным автобусом. Уедем вместе в другой город, где всё повторится, и ещё повторится, но мы, в конце концов, обязательно будем уезжать ночным автобусом. Вместе.


Наверное, именно это она и говорила, я не знаю языка, а я смотрела на неё сверху с балкончика над залом, облокотившись на перила смотрела.




И я отвечала ей по-русски: знаешь, ты пой, — говорила я, — потому что когда ты поёшь так хрипло и фальшиво, я могу не думать ни о чём.


Я ей говорила: знаешь, вот кончается день, а с ним и город, и завтра станет всё другое, и я сяду в металлическую странную птицу, и она сделает вид, что летит, а на самом деле рабочие в спецовках просто передвинут декорации, и я забуду тебя, обязательно забуду, иначе станет больно жить.


Она была жалкая и красивая одновременно, и она купила венок, душа моя. Мимо бегали дети, продавали венки из цветов.


И она подозвала и купила себе венок.


И надела.


И сама расплатилась за него.


А ведь пятеро мужчин сидели с ней за одним столом.


Они кивали ей, улыбались, подливали в её стакан, но никто из них не дёрнулся, когда она полезла в свою сумочку за деньгами — и это ужасно неправильно.


Женщины не должны сами покупать себе такие венки. Как и такие юбки. Юбки, похожие на пёстрое лето, не покупаются просто так, от скуки, от много денег, особенно если ты не носишь юбки; я говорила себе: пойми, ну это смешно, мне её никак нельзя.


А эта женщина, потерянная сестра, она хрипло пела, будто кричит и плачет, и всё понимала про юбку, про чаек, про судьбу и тоску, слишком много понимала, в этом своём венке, чтобы я могла там оставаться, душа моя, слышишь ли?!

(no subject)

И это была последняя ночь в Стамбуле, во мне плескалась ракия и слезы, а надо мной чайки метались в небе, как белобрюхие панические рыбы. У меня до сих пор горько во рту от пахлавы и щербета, а в глазах рябит от огней и лиц, я не купила себе юбку, яркую, как середина лета, мне казалось, что я ее недостойна и это всем станет ясно, как только они посмотрят на нас с юбкой.

Душа моя, я пела с какой-то странной женщиной в странном ресторанчике, представь! Правда пела, хотя этого никто не слышал, только она знала, что пою.

Но сначала послушай, тут так, надо идти по Истиклялю, это имя улицы, такое хрупкое бьющееся имя, ты подумай, а потом вдруг смертельно устать от всего, от чужого веселья, от огней и тогда сразу свернуть в один из переулков и изнемочь уже от тесноты и жаровень, и гула голосов, и чужой речи и запахов еды таких густых, что ты пробиваешься через них и выходишь пошатываясь, навсегда сытый, вот тогда и будет этот ресторанчик, душа моя.

И в ресторанчике будет его хозяин, гибкий седой мужчина, носастый, улыбчивый.

И будут сидеть его гости за столиком, практически на улице и будет опять сидеть она. Ты поймешь, что это она, у нее вульгарный смех и затравленный взгляд. Она немолодая, густо накрашенная с оголенными плечами и глубоким декольте. Она подзывает к себе каких-то оборванных уличных музыкантов, машет им, будто ищет спасения, и они подходят спасать и она начинает петь.

Она поет про родство и сиротство, про то, как прекрасна свобода быть жалкой и все потерявшей, как мучительно ждать, когда на плечо опустится ладонь, но ложится только загар и это неосуществившееся незагорелое место на твоём плече и есть вся твоя тайна, твоя слабость и твоя отвага, и твоя злость, и просьба, которую никто никогда не расслышит и правильно сделает, правильно сделает.

Она пела, и я не понимала, как люди вокруг оставались живыми под этот ее голос, который бился о стены и поднимался вверх к черному низкому небу над Истиклялем.



Пела про любовь, конечно, пела кому-то далекому, заговаривала судьбу. Давай убежим, – пела она, – давай убежим ото всех и станем ходить всюду вместе, держась за руки, и это будет вечно, то есть, год или два, а потом ты закрутишь с красивой официанткой, станешь пропадать в ее ресторанчике, а я с горя решу топиться, но передумаю и заведу шашни с дрессировщиком тигров и уже почти убегу с ним и тиграми, а ты уже почти перенесешь все свои вещи к официантке, но вдруг как-то вечером мы, уже совсем чужие, посмотрим друг на друга, и не говоря ни слова, соберем наши манатки и уедем ночным автобусом. вместе. в другой город. где все повторится и еще повторится, но мы в конце концов обязательно будем уезжать ночным автобусом. вместе

Наверное, именно это она и говорила, я не знаю языка, а я смотрела на нее сверху с балкончика над залом, облокотившись на перила смотрела, и отвечала ей по-русски – знаешь, ты пой, – говорила я, – потому что когда ты поешь так хрипло и фальшиво, я могу не думать ни о чем.


Я ей говорила, - знаешь, вот кончается день, а с ним и город и завтра станет все другое и я сяду в металлическую странную птицу и она сделает вид, что летит, а на самом деле рабочие в спецовках просто передвинут декорации и я забуду тебя, обязательно забуду, иначе станет больно жить.

Она была жалкая и красивая одновременно, и она купила венок, душа моя. Мимо бегали дети, продавали венки из цветов, и она подозвала и купила себе венок и надела, и сама расплатилась за него, хотя пятеро мужчин сидели с ней за одним столом. Они кивали ей, улыбались, подливали в ее стакан, но никто из них не дернулся, когда она полезла в свою сумочку за деньгами и это ужасно неправильно.


Женщины не должны сами покупать себе такие венки. Как и такие юбки, юбки, похожие на пестрое лето не покупаются просто так, от скуки, от много денег, особенно если ты не носишь юбки, я говорила себе – пойми, ну это смешно, мне ее никак нельзя.

А эта женщина, потерянная сестра, она хрипло пела, будто кричит и плачет, и все понимала про юбку, про чаек, про судьбу и тоску, слишком много понимала, в этом своем венке, чтобы я могла там оставаться, душа моя, слышишь ли!

Душа просит того, что в голове просто не укладывается

Есть у меня знакомая и работает она... черт, как это назвать.. эпилятором, да? Ну в общем, из бородатых женщин делает гладких, не бородатых, прижигая или облучая их какой-то фиговиной. 
Дагестан, сами понимаете, тут у нас эта проблема актуальна.

Так вот, истоия такая - давеча пришли к ней девы. Ну пришли и пришли. И не стоило бы об этом писать, если бы не детали. А детали следующие:

1. Дев было 8 штук;

2. Они спецом всей восьмиштучной делегацией приехали из Кизилюрта, то есть, тряслись на маршрутке до Махачкалы где-то порядка 2 часов;

3. Девы были самые, что ни на есть простые и ранее, как утверждает моя приятельница, этой процедуре не подвергавшиеся;

4. Самой младшей из дев было слегка за 50;

5. Все они стребовали, чтоб им проэпилировали усики над верхней губой, подмышки и .. зону бикини;

6. На всех девах были разного фасона леопардовые труселя;

Я от этой информации малость зависла) Куда они могли собираться эти волшебные проэпилированные женщины? Октябрь на дворе, если вдруг кто-то не заметил, ни о каком "на море" и "купальный сезон" и речи быть не может. Тетки, как опять-таки утверждает моя приятельница, среднего достатка, а процедура довольно дорогая, тыщ по 5, как минимум, с носа. И болезненная!!!

Некоторые легкомысленные женщины, в лице суровой Зе предположили любовника, что я категорически отвергла, ну не могли же все эти 8 кизилюртовских теток взять и одновременно себе такого завести. Ну а помимо того, наш ях-намус и прочие дагестанские традиции любовников не дозволяют.

Другие легкомысленные женщины в лице Полинки сказали, что нынче времена изменились и накануне НГ и 23-го февраля тетеньки не бегут в магазины за подарочными рубашками и мужским парфюмом, а наоборот, бегут в разные салоны и делают себе интимные стрижки (ябы уебала за такой "подарок", честно говоря).

Но до Нового года, не говоря уже об 23-ем февраля еще масса времени!!

В общем, загадка.
 
Я вот представляю себе - едет, трясется такая простая, честная маршрутка на Кизилюрт, а в ней едет и трясется вся эта  проэпилированная команда. И все в леопардовых трусах!

Вам не понять ни моего смеха, ни моей гордости)

Был такой город. Фрагмент. Патимат Гамзатова (Капланова), 40-50-е годы

297.83 КБ

Когда началась война, мне было всего 5 лет. Семья наша жила в Школьном пере¬улке, 16, это возле маяка. Дом по тем временам был богатый, из семи комнат. Правда, и нас было немало: родители, семеро детей и тетка. Говорили, что строил его для себя англичанин какой-то, потом купил Вейнер, затем владельцем был русский, а потом уже мы. Дом, кстати, до сих пор стоит. Основательный такой, с толстыми стенами, высота потолков 4 метра, парадный и черный вход. Уже после войны мой отец - он был инженер-строитель - приводил домой троих военно¬пленных немцев, что были в его распоряжении. Они делали у нас ремонт. Белили, красили. Немцы эти были большие аккуратисты: когда после работы мама звала их к столу, обедать - они непременно сначала мылись и переодевались (сменную одежду приносили с собой). Помню, подсмотрела, как они стаканы, перед тем как налить туда молоко, шли ополаскивать. Не потому, что стаканы были грязные, моя мама была хорошей хозяйкой, а скорее по привычке.Collapse )

Был такой город. Фрагмент. Николай Рахманин; 40-50-е

Мужская гимназия Порт-Петровска (нынешняя Махачкала) начало ХХ-го века.
174.26 КБ

Родился я не где-нибудь, а в здании филармонии. там, где сейчас работает моя дочь Лариса. А в 1936-м именно туда на некоторое время перенесли родильное отделение.
Родители мои — Алексей и Акулина — родом из деревни россошь Воронежской области. росли рядом, видимо, нра¬вились друг другу, а потом отец уехал. тогда, в конце 20-х — начале 30-х, по всей стране бегали глашатаи, собирали народ на разные «ударные стройки». Вот отец и поехал «развивать Порт-Петровск», плотничать. А потом письмом вызвал мать. Наверное, это так звучало: «Уважаемая Акулина, спешу со¬общить вам…», ну и прочее с предложением приезжать и создавать семью. она собралась да и приехала. Ну, а в 36-м родился я.Collapse )

Был такой город. Фрагмент. Андрей Маламедов; 50-60-е

174.92 КБ
Служашие железной дороги (если не ошиблась); начало ХХ-го в.


Ты, пожалуйста, выдели мою главную мысль. Ясно, что Махачкала изменилась, и не в лучшую сторону. Город, пусть и не самый лучший и не самый красивый, убит. И не только варварским строительным бумом. Мы ходим теперь по прак¬тически неузнаваемому городу и не видим знакомых лиц. Перестройка вымыла костяк — тех горожан, на которых все держалось. Я не о русских говорю, я говорю о специалистах — прекрасных педагогах, врачах, юристах. останься здесь эти люди — всего этого не было бы. они пишут письма из других стран и городов, они тоскуют, не понимая, что того города, ИХ города, уже нет.Collapse )

(no subject)

 25.48 КБ

Ну вот, Олежке сегодня исполнилось бы 49 лет.
Когда я ехала к нему уже насовсем, а не в гости, то всю дорогу тянула собою поезд.

Стояла в тамбуре, курила, цепляла взглядом какие-то деревья и постройки впереди, по ходу движения поезда и подтягивала себя и состав все ближе и ближе ко Львову. К тому времени, как подползли к вокзалу - прямо изнемогла. Сил хватило на позвонить, сказать - я уже тут и рухнуть на лавочку. А через минут 15 он уже бежал, перепрыгивая через скамейки и лыбился, и что-то кричал мне.

Вот так все и началось. Я до сих пор вижу, без всякого там напряжения могу увидеть, как он бежит и смеется. И сразу понятно, что ничего страшного с ним не может случится, просто не может и все.

(no subject)

Так мерзко, будто тухлятину подсунули.
И особенно мерзко оттого, что дала слово не влезать. 
Руки связаны, мои бедные рученьки, что рвутся к топору, и теперь вот сижу и трясусь от омерзения, бешенства и бессилия.. 
Знаете, да?
Понимаете, как это - когда не можешь, просто права не имеешь клюв раскрыть в ответ, потому что тут речь не о тебе, не о твоей никому не подотчетной жизни, а о другом человеке. И его, сука-бля-нахуй, нельзя подставить. А именно это и произойдет, как только кинешься в драчку.
И что делает человек, когда ему так хуево и нет никакого выхода эмоциям?
Правильно!
Человек постит картинки. Разные мимимишечки. И страется не слышать, как ярость поднимается в нем, будто пузырьки в газировке.

tartarugan , ты меня сегодня прямо спасла фотографиями и текстом
Дом, где жила огненноволосая Лиза с отцом из "Синдрома Петрушки" Рубиной

ЦИТАТА: "Они занимали три комнаты с кухней на последнем этаже дома по улице Ивана Франко. Может, помните этот дом: там, на вполне заурядном фасаде, на одном лишь последнем этаже чередуются мужские скульптурные пары – и это выглядит внезапным, необъяснимым. Стоят они между окнами по двое, высовываясь из стены по пояс. В области головы и плеч совсем отделяются от стены и внимательно смотрят вниз, на тротуар, словно в попытке разглядеть, что там, внизу. Молчаливые зловещие соглядатаи."

565.04 КБ
196.92 КБ
ул. И.Франко, 33 (недалеко от угла с ул.Зелёной), практически в центре. улица, по которой едет трамвай №4 из центра к Стрийскому парку.

ПионЭры, идите в жопу!

Если в 7 утра просыпаешься от того, что в дверь кто-то колотит ногой и выносит нахуй – пугаться не нужно. Это не носорог, который дезертировал из цирка и ищет – кто даст ему денег на плацкарту до исторической родины. Это не менты с ментовской собакой пришли арестовывать тебя за то, что в пятом классе задрал однокласснице платье и вот она вспомнила про это дело и решила взять реванш через заявление. Это даже не ОМОН выселяет тебя из квартиры, чтобы удобно пострелять по соседнему дому, где засели террористы. Не пожарники, не Горгаз, не водолазы и не летчики. Не строгий военный человек с повесткой о немедленной мобилизации всех, невзирая на грыжу, выпадающую прямую кишку и отсутствие головы вообще..

Это начался праздник Ураза-Байрам.

И пришли Дети…

Дети пришли за конфетами, но у них такие лица, будто ты должен алименты 16-ти сыновьям и двадцать одной дочери. Причем, прямо сейчас.

Дети иногда говорят «поздравляем!», но звучит это, как «предъявите ваши документы» или «гражданин, пройдемте». Часто они не говорят ничего. Открываешь дверь, а они стоят, смотрят прямо в тебя и протягивают большие раскрытые пакеты.

Я их пугаюсь так сильно, как пугалась когда-то тетеньки в метро. Мне казалось, что тетенька ссадит меня с эскалатора или не пустит в вагон. Про Детей я думаю, что они из Бредбери. Сговорились с инопланетянами и теперь привели, чтоб я не мешала им грызть семки в подъезде и писать на стенах «4 «б» - красавчики!». Чтобы я не разглядела до поры до времени качающиеся за детскими спинами туманные трехметровые фигуры – дети загодя обработали наждаком смотрительные глазки в дверях.

Теперь там все мутно и от этого еще страшнее.

Вот уже 4 часа я сижу под дверью, как оккупированная территория, проверяю – надежно ли закрыта и вздрагиваю всем туловищем при каждом новом грюкоте. Еще немножко. Чуть-чуть еще подождать. Волна скоро пойдет на убыль. Я делаю зарубки на дверном косяке – 37 раз громко постучали, 15 раз – настойчиво колотили, 3 раза пнули ногой.

Самое прекрасное, что наши алимы, кажется, опять лопухнулись с объявлением об окончании уразы.. Кто-то увидел месяц, а кто-то не разглядел и все это дело переиграли.

То есть, дети, наверняка, придут по мою душу и завтра.

С праздником, дорогие мои!

 

(no subject)

Одна из самых прекрасных характеристик, которые мне давали. Лучше написала только Зе (упоминаю ее по ейной собственной просьбе, потому как она уверяет, что меня захерачат, ой, то есть засупонят... или засуспензят? одним словом че-то нехорошее сделают, если я не стану об ней писать).


Из здесь:http://mr-mirza.livejournal.com/36229.html

Светлана Анохина, она же - Яэль Тухвердербер. Правнучка Ашера Гинцберга, имеет давние налаженные контакты с Моссадом и с Фассадом. За подрывную работу во Львове (провокации местных ультрасалов путем нанесения надписей на стену туалета здания Управления львовской железной дороги следующего содержания: "Я ссала на сало", "Гой - вазелин носи с собой" ) награждена орденом Трудового Шестиконца.

В конце 90-х получила задание дестабилизировать обстановку на Северном Кавказе. Приехав в Дагестан, работала в организации "Махачкалинские Пейсяги" секратерем - гардеробщиком. Активно вела агитацию среди молодежи, утверждая, что культурные ценности настоящего времени - это превалирование туфель над кроссовками. Замечена в попытках уничтожить стратегический запас коньяка.

Бывший шеф Фассада Цаудерер Пукман особо отметил журналисткую деятельность своего лучшего агента, цитата:
"Она выдает гоям такую хуцпа, а эти шмоки все хавают!"