Tags: Город

ЛЬВОВ





Прекрасная и бессмертная наша жизнь
Ксения Агалли



Тут нельзя в лоб — ни говорить, ни писать. Львов не любит, когда в лоб, это не по-львовски — слишком торопливо, слишком прямолинейно для этого города, где презирают Эвклидову геометрию, где параллельные пересекаются и лента Мебиуса дело обычное. Можно только на цыпочках, только запинаясь, задыхаясь и перебивая самого себя, опасаясь найти вдруг верное слово, отменяющее и все уже сказанные, и бесконечное кружение возле, вокруг смысла, которое только и есть подлинный, настоящий разговор, а всё остальное — профанация, ведь неназываемое — не назвать…

Так вот, те, которые жили во Львове до меня, которые там родились и выросли, — они уже от города этого вроде бы немного устали. Они видели упадок, угасание и уплощение смыслов. Все эти переулки, брукивки, латунные ручки и кнопки звонков, польские слова, проступающие на стенах домов из-под побелки, как кровавое неотмываемое пятно; все особнячки, в которых хочется прожить последние свои годы и тихо угаснуть в кресле с раскрытым томом, к примеру, Монтеня; позвякивающие трамваи, запах кофе и копчёностей, торты с цукатами, которые словно гастрономическая проекция того же Львова; звучащее дивно «пани желает кавы?», опять кофе и коричневая с бежевым ажурная пена, стекающая по боку джезвы прямо на раскалённый песок; искажённая перспектива, прекрасная скособоченность зданий и мелкие подробности их устройства, вроде внутренних двориков, чёрных лестниц, глухой стены с единственным маленьким окошком на уровне 4-го этажа, Высокий замок над городом — им вроде бы немного поднадоели.

И они с радостью отдали мне его, как капризные барчуки отдают кухаркиному сыну прежде любимую, но потрёпанную игрушку. Исцарапанную, облезлую лошадку на колесиках. Когда-то нарядную и весёлую, а сейчас поблекшую и жалкую.





Но это для них — поблекшая, а для меня — волшебство, чудо, восторг. Я, девочка из пыльной и одномерной провинциальной Махачкалы, тогда не знала, что со Львовом нужно осторожно, что с него и с Артурушки Волошина начнётся тот страшный отсчёт, про который Игорь Клех написал: «Начали наконец умирать мы сами».

Ничего ещё я не знала. Ни про Лычакив, который расположится у меня в сердце и памяти, прирастая год от года. Ни про то, что вдали от Львова буду ещё много лет жить тем, что он мне дал, дышать его отравленным воздухом, что успела набрать в лёгкие, пить его горькую воду, а шпили его костёлов будут протыкать насквозь все новые города, куда я попаду. Просто всплескивала руками и ахала. Даже говорить не могла, не было тогда у меня подходящих слов.




Но в первую же ночь меня вытащили погулять. Тут-то всё и случилось, тут меня и накрыло. В Бернардинах, кажется. За крепостными стенами, подле монастыря, около колодца, который тогда ещё был прикрыт решётками, чтоб никто не упал, не потерялся в этой черноте и глубине. Только я не убереглась. Над ним склонилась, взглянула вниз и пропала навсегда. Что-то мне отразилось внизу, да так отразилось, что я подняла голову и сразу поняла, что стала другой, что до сих пор была пустой перчаткой, а тут город вошёл в меня, как ловкая сильная рука. И я пришлась ему по размеру.


Это было такое странное ощущение, такое странное и небывалое, что я даже рассказать о нём толком не могу. Могу только говорить, что все закоулки, все башенки, чердаки и подвалы, всё, что я находила потом в этом городе, — были знакомы, будто один раз уже виденные.
И треснутое окошко на втором этаже подъезда старого дома, через которое был виден внутренний дворик Музей-Аптеки с галереями и прелестной какой-то скульптурой.
И странная круговая квартира Жоры Чёрного, где можно было жить неделю и ни разу не встретить людей, которые жили там в одно время с тобой.


И комнатка под крышей, комнатка-квартирка на 4-м этаже трёхэтажного дома, где помещался целый мир, совсем другой мир, и хозяйкой его была девушка с «морским именем и мраморными глазами».


И за ночь вырастающие из домов балкончики и прочие финтифлюшки, которых ещё вчера не было, точно не было, ты же смотрел, а тут — проявились.


И лёгкая поступь Захер фон Мазоха, который вроде бы только что прошёл по этому вот переулку, но ты не видишь его и не можешь догнать.


И тень былого величия, принадлежности к Австро-Венгерской империи, причастность к её мрачной силе и великолепию, до сих пор не дающая покоя львовянам.




Ну а через год я уже жила в этом городе. И по ночам упрямо бродила по улицам, где мне открывалось разное, — такое, во что и поверить нельзя. Мой тогдашний муж поначалу дико возмущался, говорил, что одной опасно, и просился со мной. Но я никак не могла его взять, никак. Потому что, хотя он здесь вырос, и я его любила, как сорок тысяч братьев, но не ему над чёрным колодцем июльской ночью сказали, что он перчатка, которая по размеру пришлась чьей-то ловкой, сильной руке.

Истанбул

И это была последняя ночь в Стамбуле.
Во мне плескалась ракия и слёзы, а надо мной чайки метались в небе, как белобрюхие панические рыбы.





У меня до сих пор горько во рту от пахлавы и щербета, а в глазах рябит от огней и лиц.
Я не купила себе юбку — яркую, как середина лета, — мне казалось, что я её недостойна, и это всем станет ясно, как только они посмотрят на нас с юбкой.


Душа моя, я пела с какой-то странной женщиной в странном ресторанчике, представь!
Правда, пела, хотя этого никто не слышал, только она знала, что пою.
Но сначала послушай.


Тут так.


Надо идти по Истиклялю — это имя улицы, такое хрупкое бьющееся имя, ты подумай, а потом вдруг смертельно устать от всего, от чужого веселья, от огней; и тогда сразу свернуть в один из переулков и изнемочь уже от тесноты и жаровень, и гула голосов, и чужой речи, и запахов еды, таких густых, что ты пробиваешься через них и выходишь, пошатываясь, навсегда сытый, вот тогда и будет этот ресторанчик, душа моя.





И в ресторанчике будет его хозяин — гибкий седой мужчина, носастый, улыбчивый.
И будут сидеть его гости за столиком, практически на улице, и будет опять сидеть она. Ты поймёшь, что это она, у неё вульгарный смех и затравленный взгляд.
Она немолодая, густо накрашенная с оголёнными плечами и глубоким декольте. Она подзывает к себе каких-то оборванных уличных музыкантов, машет им, будто ищет спасения, и они подходят спасать, и она начинает петь.


Она поёт про родство и сиротство.


Про то, как прекрасна свобода быть жалкой и всё потерявшей.


Как мучительно ждать, когда на плечо опустится ладонь, но ложится только загар.


И это неосуществившееся незагорелое место на твоём плече и есть вся твоя тайна.


Твоя слабость.


Твоя отвага.


Твоя злость, и просьба, которую никто никогда не расслышит...
...и правильно сделает, правильно сделает.





Она пела, и я не понимала, как люди вокруг оставались живыми под этот её голос, который бился о стены и поднимался вверх к чёрному низкому небу над Истиклялем.


Пела про любовь, конечно, пела кому-то далёкому, заговаривала судьбу.


Давай убежим, — пела она, — давай убежим ото всех и станем ходить всюду вместе, держась за руки, и это будет вечно, то есть год или два, а потом ты закрутишь с красивой официанткой, станешь пропадать в её ресторанчике, а я с горя решу топиться, но передумаю и заведу шашни с дрессировщиком тигров и уже почти убегу с ним и тиграми, а ты уже почти перенесёшь все свои вещи к официантке, но вдруг как-то вечером мы, уже совсем чужие, случайно встеримся, посмотрим друг на друга и, не говоря ни слова, соберём наши манатки и уедем ночным автобусом. Уедем вместе в другой город, где всё повторится, и ещё повторится, но мы, в конце концов, обязательно будем уезжать ночным автобусом. Вместе.


Наверное, именно это она и говорила, я не знаю языка, а я смотрела на неё сверху с балкончика над залом, облокотившись на перила смотрела.




И я отвечала ей по-русски: знаешь, ты пой, — говорила я, — потому что когда ты поёшь так хрипло и фальшиво, я могу не думать ни о чём.


Я ей говорила: знаешь, вот кончается день, а с ним и город, и завтра станет всё другое, и я сяду в металлическую странную птицу, и она сделает вид, что летит, а на самом деле рабочие в спецовках просто передвинут декорации, и я забуду тебя, обязательно забуду, иначе станет больно жить.


Она была жалкая и красивая одновременно, и она купила венок, душа моя. Мимо бегали дети, продавали венки из цветов.


И она подозвала и купила себе венок.


И надела.


И сама расплатилась за него.


А ведь пятеро мужчин сидели с ней за одним столом.


Они кивали ей, улыбались, подливали в её стакан, но никто из них не дёрнулся, когда она полезла в свою сумочку за деньгами — и это ужасно неправильно.


Женщины не должны сами покупать себе такие венки. Как и такие юбки. Юбки, похожие на пёстрое лето, не покупаются просто так, от скуки, от много денег, особенно если ты не носишь юбки; я говорила себе: пойми, ну это смешно, мне её никак нельзя.


А эта женщина, потерянная сестра, она хрипло пела, будто кричит и плачет, и всё понимала про юбку, про чаек, про судьбу и тоску, слишком много понимала, в этом своём венке, чтобы я могла там оставаться, душа моя, слышишь ли?!

Книжка

Ну все.

Теперь ко мне на драной козе просто так не подъедешь. Теперь я, как все приличные люди тоже при книжке. И на вопрос "да кто ты такой?" могу через губу цедить "я великий и даже известный пейсателе-журналист! Вот кто!"

В общем, сегодня пришла из типографии наша с Полинкой книжка и я ее держала, гладила, немножко нюхала, тайком лизнула и даже уже пролила на нее коньяк.

Тяжелая, кстати. И толстая - 83 героя, свыше тыщи фотографий из музейных и личных архивов, 400 страниц!

Немножко вам покажу, похвастаюсь. Потому что не совсем знаю, как должно вести себя, когда выходит книжка. Пока живу в режиме "выдыхай, бобер!" и даже радости особенной не чувствую.

В общем, вот такая она снаружи.

обложка

И такая с внутри)
БорькаCollapse )

АХТУНГ! Наши в Городе!

Это о нашем с Полинкой проекте, прошу помощи)) Не материальной, не бойтесь, информационой поддержки.

Оригинал взят у far_zaur в Напишем историю сами

Бывают такие местные проекты, которые интересны не только в данном конкретном регионе, но и за его пределами. Вот, скажем, сейчас как? Все новости с Кавказа в федеральных СМИ, ну, или почти все – сами знаете о чем. Безлико-кровавые. Как будто наша с вами здесь основная задача – вырезать как можно больше соседей или соплеменников. А что, это ведь так захватывает!


Когда режут кого-то безликого – не жалко. А когда у этого самого безликого вдруг появляется лицо, привычки, поступки, то можно и задуматься. Так, слегка. О том, что, может быть, это и неправильно, что кого-то убивают.


Но что это я все о негативе, да о негативе. Вообще-то, этот пост нужен для того, чтобы найти одного или нескольких журналистов, которые бы захотели принять участие в проекте, начатом в Дагестане. Называется он “Был такой город”. Проект, на мой взгляд, просто уникальный – лицо города или республики пишется не мазками статистики – основал, построил или взорвал – а жизнями самых простых жителей.


Одна из вдохновителей проекта – безмерно мной уважаемая Света Анохина, журналистка из Дагестана. Так что, пускай рассказывает обо всем сама.


“Проект под названием «Был такой Город. Махачкала» начался в 2006-ом году с разговора двух дагестанских журналисток. Эти две дуры прекрасные девушки вдруг поняли, что история их города рассказана преимущественно сухим языком цифр и дат. Они знали, когда в старом городе Петровске была открыта первая мужская гимназия и сколько кабаков, фонарей и гостиниц располагались на главной улице Барятинской. Кому принадлежал до революции тот или иной дом. Как разрастался порт, и почему железная дорога была проложена вдоль моря, а не у подножья горы Тарки-Тау.
Но в этом варианте истории практически полностью отсутствовали люди.
Не герои, революционеры, ученые, государственные деятели или промышленники, чьими именами принято называть улицы и проспекты (с этими-то как раз все обстояло прекрасно), а обычные рядовые горожане, которые историкам и истории, как правило, малоинтересны. А между тем именно они и формируют то, что мы называем лицом города, определяют то, что мы называем его характером. И полусумасшедшие поэты, бродящие по улицам и нараспев читающие свои странные стихи, и сапожники, к которым бегает ремонтировать прохудившиеся сапоги весь город, и старая акация на Приморском бульваре, под которой назначают свидания влюбленные – это все тоже история города. Не менее важная, а зачастую и более интересная, чем история ударных народных строек и прочих побед.
Поэтому две наши волшебные девушки стали обходить разных людей – бухгалтеров, театральных билетерш, художников и даже представителей криминального мира, расспрашивать их о детстве и юности, о соседях и дворовых друзья, о песнях, нравах, слухах, о любви, наконец, и затем печатать эти рассказы в региональной газете. Оказалось, что все любят читать чужие истории, оказалось, что это очень интересно, люди звонили, приносили фотографии, а некоторые и уже готовые, совершенно замечательные собственные тексты.. И вот спустя пять лет, после первой публикации, у наших девиц на руках оказался богатейший архив фотографий и документов из семейных альбомов, и свыше сотни воспоминаний, которые складываются в объемный и яркий коллективный портрет Города.
Вот тут они, наши девицы и решили, что, во-первых, надо делать книжку на основе собранных материалов (книга в данный момент верстается), а, во-вторых, что неплохо бы, не ограничиваясь одной Махачкалой или Дагестаном, подключить к этому славному делу и другие города. Чтобы в результате появилась серия подобных книг, серия народных энциклопедий, выдержанных в едином формате и с объединяющим названием «Был такой Город».
Девицы были убедительны, и им удалось найти единомышленников в Буйнакске, Дербенте, Самаре, Львове и Ташкенте. Но им этого мало. И поэтому они продолжают искать коллег-журналистов, работающих в региональных газетах и журналах и готовых взяться за написание истории своих городов. Обещают помочь всем, чем только можно, от концепции (для предъявления сомневающемуся начальству) до ПДФ-ок номеров газеты, чтобы показать, как это выглядит на бумаге. Ну, это уже не считая советов и консультации по вопросам, что могут возникнуть в ходе работы.


Писать можно по следующим адресам.
Светлана Анохина (mk.ksana@mail.ru),
Полина Санаева (sanaeva.polinka@gmail.com)


Надеюсь, поиски заинтересованных людей во Владикавказе увенчаются успехом.


А еще мне пришла в голову отличная мысль – у меня в блоге достаточно много людей, которые сетуют на то, что история забывается, саефаем, и так далее. Ресурс и потенциал их – огромен. Почему бы им не принять участие в этом проекте? Тем более, как я заметил, писать они умеют очень даже неплохо. А? Как думаете?


Originally published at Блог Заура Фарниева. You can comment here or there.


Был такой Город. Фрагмент. Салам Хавчаев; 50-е

Туманова Аминат родом из с Табахлу

Фото из семейного архива Салама Хавчаева; Туманова Аминат родом из с.Тубахлу
27 августа 1930 г Шведова Фотя и Шведова Сара
Шведовы Фотя и Сара, 30-й г.
52-й год, Дома на Левина. Салам.
Салам Хавчаев, 52-й

...Жили мы убого
- глиняные полы, две комнатушки, коридор и маленький дворик. Крыша наполовину из толя, наполовину из шифера. В дождь вода подтекала под шифер, и мама привычно расставляла на полу кастрюли и тазы. Дыра в крыше заделывали затычками из лоскутков (мама  была портнихой) и сверху уже красили. Вот кому было вольготно, так это мышам, крысам и скорпионам. Мыши заняли дом, крысы двор, а скорпионы появлялись в мае и по одному. Их ловили и бросали в банку с растительным маслом. Такой мальчишеский сувенир. Однажды мы отвалили большой камень во дворе, а под ним оказалось целое скорпионье гнездо. Я был удивлен – почему они всегда делегировали к нам только одного? 

Наш дом напоминал караван-сарай. Кроме мамы, отца, меня, младших сестры и брата и взрослых дочерей отца от первой жены, у нас жил еще мамин брат Алик. Он выстроил во дворе маленький дом, привел туда жену и там же родились его 4 дочки. Ну, а помимо близкой родни у нас обычно жили от 5 до 20 человек. Я не оговорился. Мама была человеком безотказным, и случалось, люди приходили с вокзала, говорили – нам посоветовали идти на Левина к Рукижат, сказали, что приютит, покормит, уложит. Из мебели самую большую ценность представлял дубовый стол. Он раздвигался, и на него можно было уложить 5 человек, а под него – еще 7. И основным блюдом был суп, он готовился в огромной кастрюле, чтобы всех накормить.

Однажды у нам забрался вор. Уж не знаю, что он рассчитывал тут взять (может, пиджак, было уже прохладно а на нем только клетчатая рубашка), но мы его заметили. Он закрылся от нас с мамой в туалете и оттуда умолял маму не вызывать милицию. Мама сжалилась, позволила ему уйти. Кстати, я бы не удивился, если бы она его еще и покормила на дорожку.

Машины по Левина ездили два раза в день, утром из тюрьмы, в которую упиралась наша улица, заключенных везли на работы, вечером привозили обратно в тюрьму. Мне было лет пять, и я выходил и приветствовал проезжающую машину. Наверное, маленький мальчик в немыслимых обносках напоминал и конвоирам, и заключенным об их собственным детях, мне улыбались и махали в ответ.

...Жизнь на Левина текла по своим патриархальным законам. Высокая стена густого кустарника начиналась у 10 дома и тянулась до 12, и мы прятались там, как в джунглях. Улицей своей мы гордились, она была мощенная. Под дождем брусчатка блестела и улица Левина казалась нарядной. И люди тут жили замечательные. В номере 16, например, муж и жена Рамазановы. Оба красивые, статные, ладные и всегда ходили под ручку. Как в кино. Мы ими гордились. И новость, что Рамазановы разводятся, стала для всей улицы потрясением. Шептались, что глава семьи среди ночи явился в дом с шумной компанией, а жена встретила их без восторга. Ну и муж, как настоящий дагестанец, чтобы не потерять лицо вынужден был пойти на такие меры. А для нас это было крушением красивой сказки.

А в общем дворе номера 6 жила одинокая старушка-блокадница. Соседи поговаривали, что она из «бывших». Возможно и правда, уж очень тонкими были черты ее лица и интеллигентной речь. И ко всему еще и перчатки тонкой кожи, может, единственное, что осталось у нее от прежней жизни. Она была незаносчива и очень ласкова к нам, детям. Как, впрочем, и почти все взрослые, знакомые и незнакомые.

В номере 4 жили Атаевы. Не знаю уж, за что такие беды обрушились на эту семью, но все их дети трагически уходили из жизни. Из 12 детей осталась только Маржанат, моя ровесница и молочная сестра – моя мама выкормила нас обоих. Глава семьи дядя Гамид, очень гостеприимный, душевный и, щедрый человек был главредом кумыкской газеты и можно сказать, что именно под его присмотром я делал первые шаги в журналистике. Кстати, ведь телевизор, первый, еще черно-белый телевизор я смотрел у него. И не только я, а вся нижняя часть Левина. Двери в дом не закрывались и отказа никому не было.

Еще наша улица славилась своими хулиганами. Мы считали, что наши, левинские хулиганы самые интеллигентные и «приморские», «десяткинские» и «маячные» – ни в какое сравнение с ними не идут. Предводителем у левинских был Амиго, а чуть позже появился еще и Алишан Куламов по кличке Кулам. Как-то нас, пацанов известили, что надо идти драться с «приморскими». Зачем, почему – никто не спрашивал. Нам раздали палки, а еще и факелы, потому как уже темнело. Но операция была спланирована бездарно, без разведки и в какой-то момент на нашу прекрасно освещенную колонну со всех сторон обрушился противник., Единственное, что мы могли сделать – затушить факелы и драпать в темноте. Амиго, растворившийся первым, оказался плохим полководцем, но умелым дипломатом. Моментально договорился с лидером «приморских» и нам сообщили, что враг теперь другой, и сейчас мы все вместе идем бить его в сторону Первухи.

ХХХ

Говорю – "Двоякодышащие мы!"

Полинка смеется. Зачем, - спрашивает, - такие сложные слова?

А какие же еще?

Живем, ходим по улицам, едем в автобуса и маршрутках, ловя взглядом как спасение, морскую синеву, что блеснет вдруг между притертых друг к другу домов. Без нее глазу больно, он натыкается на душное, плотное и серое, часто моргает, словно песчинка попала. Без нее глазу скучно, он туманится, подергивается белесой пленкой катаракты. Там, где нет моря, нет Большой воды, мы слегка задыхаемся, а, попав на рынки, замираем около рыбных рядов. Стоим, смотрим и уходим, ничего не купив, унося на подошвах серебристую рыбью чешую.

Живем. Чувствуем за спиной Тарки-Тау. Спина прикрыта. Спокойно, не нервничай, спина прикрыта, не оборачивайся, гора всегда там, можно даже облокотиться. С горы начинается, сползает на Город зима. На ней белел профиль чужого старика, дедушки Ленина, выложенный из вымазаных известкой больших плоских камней. Туда, к этому профилю, на смотровую площадку, что высоко над городом четкие пацаны везли на «грачах» заезжих блондинок, с обгоревшими на солнце, ярко розовыми плечами. Блондинки хихикали, млели и давали прямо в машинах. Грачи курили в сторонке и гадали – перепадет или не перепадет? Голова Ленина молчала и смотрела в светлое будущее, которое, по видимости, наступало с северо-востока, со стороны Хасавюрта.

А между горой и морем практически ничего и нет. Городок наш необязательный, как полустанок, на который смотришь ночью из окна поезда дальнего следования. Как оброненное по пьяни обещание жениться.  Он не требует никаких усилий, чтоб в нем жить. А может и наоборот. Может быть, требует их в таком количестве и так жадно, что об этом предпочитают не знать и не помнить, чтобы не чувствовать кислого привкуса вины. 

У нас на загорелых шеях ожерелья из мелких прозрачных ракушек, где чередуются «ключики» и «замочки», на коже – соль, а в исцарапанных руках ветки со спелыми плодами боярышника. Нас с детства продувает ветром, который здесь дует всегда и всегда в лицо. Мы ложимся спать, строго определяя себя в пространстве, чтоб головой непременно к горе, а ногами обязательно к морю.

Будто готовимся вскочить и бежать туда, где простор, если разбудят посреди ночи всполохи и крики. И побежим, полуслепые, с миражами под сонным веком, ввинтимся твердой круглой пяткой в песок,  бросимся в воду, нырнем. И после пары секунд удушья освоимся, развернем плавники и ласты, поплывем. С любопытством высунем из воды круглую тюленью голову – что там? Как Город, который оставили? Славно горит или так себе?

ХХХ

Пришла такая в библиотеку и сразу к Лене. "Дай, - говорю, - во имя старой дружбы и прочих приблуд книжку мне! "11 левых сапог" Михальского.

Лена смотрит искоса, низко голову наклоня..
Говорит прокурорским занозистым голосом - Нету такой. Есть про "17 сапог", брать будешь?

Смутилась, закуклилась, чувствуя себя привычным мудаком, ворчу - все у вас с наценкой, все, как в совейские времена, когда колбасу отпускают палками, торт не нарезают, как в приличным городах, а только целиком, со всеми его розочками и чтобы купить одну нужную и красивую вазу - нужно еще платит за мерзкого пупса и пластмассовую хризантему!

Но деваться некуда, взяла 17.
Сижу, читаю.

У Михальского Махачкала - провинциаьное предверие обещанного рая, город для успокоения уставшей души, вся в зеленом и розовом, с одуванами и бассейнами под тутовыми деревьями. Город детей и навоевавшихся одноногих тихих алкоголиков. И по ней ползут трамвайчики.

Вот трамвайчики бы меня со многим примирили.
Но их нет. И не было никогда

Как он их додумал, зачем, почему он, такой точный в деталях - вдруг запустил их по своей книжной Махачкале?

Был такой Город, Фрагмент; Михаил Мун; 50-70-е

Миша и Клара Мун в Первухе (рядом приблудившаяся случайная девочка)
515.91 КБ

Наша семья – папа, мама, бабушка и мы с сестрой Кларой (младшие Таня и Люда родились уже здесь, в Махачкале) сняла две комнаты в полуподвале на улице Карьерной. Это была окраина Первухи. За ней начиналось озеро Вузовское, дальше - городское кладбище. Если смотреть в сторону города, то справа до Тарки-Тау тянулись пустыри. А слева, на горе Анжи-Арка, стояла зенитная батарея, дальше, как какой-то средневековый замок, возвышался сельхозинститут, за ним здание строительного техникума и опять пустыри почти до тюрьмы и вниз до железной дороги и моря.

До приезда в Махачкалу мы жили в тихой казачьей станице, где шла степенная, устоявшаяся веками, с крепкими казачьими традициями жизнь. Я в первом классе пристрастился к чтению и к приезду в Махачкалу «дурных привычек» не имел. Не курил, не ругался, был тихим и послушным. В первый же вечер местные ребята научили меня всему. Помню, во втором-третьем классах были призывы идти на войну с татарами. Но взрослые провели соответствующую работу и это быстро прекратилось. Кроме того помогла война с «известковыми» - пацанами, жившими в поселке при известковом заводе. Рассказывали о грандиозных баталиях и выдающихся героях этой неизвестной войны.

После уроков огромная толпа мальчишек, и русских, и нерусских, собиралась на склонах Анжи, где-то в районе остановки Новой и шла вниз. Навстречу поднималась такая же орда. Встретившись, начинали ругать друг друга, дразнить, обзывать. Дальше шла стрельба из рогаток, швыряние камней. Выплеснув энергию, расходились по домам. Так происходило каждую субботу до холодов. Эти походы сближали, боевое братство однополчан из Первухи!

Характерно, что война шла только осенью, после начала занятий в школе. Потом, после полного погружения в учебу было не до этого. Летом мы спокойно спускались с горы и через известковый поселок беспрепятственно шли к морю.
Пляж в Первухе тянулся от переезда возле магазина «Березка» до порта. Песок чистый мелкий, вода прозрачная. В 60-е годы загадили его. Сначала построили судостроительный завод, а потом.. Через Первуху протекала речка, которую называли «Воняй-река», так как она была загажена до невозможности. Речка, пройдя под железнодорожным мостом, впадала в море в районе порта. И вот кому-то пришла в голову мысль спрятать «Воняй-реку» в подземное бетонное русло и вывести ее исток прямо посреди пляжа. Теперь сверху, со склонов Анжи, видно, как в чистые морские воды вливается грязная черная вода «Воняйки».

С нашей остановки «Новая» вся Первуха была как на ладони, мало того, виден был даже бархан Сары-Кум, нефтяные вышки вдоль Буйнакского шоссе, город за озером. От «Новой» дорога довольно круто спускалась вниз к центру поселка, впоследствии ее выровняли, сделав спуск более пологим. А мы любили, догнав карабкающийся вверх, пыхтящий автобус, запрыгнуть на бампер и, проехав пару-тройку кварталов, соскочить на своей улице. А зимой улица Магомеда Гаджиева закрывалась для автомобильного движения и от сельхозинститута до самого низа (Казбекова, бывшая Кольцевая) народ катался на санках... Вот это была горка! Думаю, даже в Альпах не было такой! Самые крутые, а в Первухе все самые крутые! в кирзовых сапогах, разгонялись и неслись две остановки. Первухинский Брейгель.

Был такой город; Фрагмент; Шахин Гаджиев, 60-80-е

439.03 КБ

...Если бы человеку непосвященному сказали, что в этом невзрачном заведении в Городском саду бурлит своя, особая жизнь, что это своего рода клуб – он бы, наверное, покрутил пальцем у виска. Одноэтажное строение с деревянными стенами, выкрашенными серо-зеленой краской, как в паспортном столе или ЖЭКе, с большими окнами и 10-ю грязноватыми столиками выглядело довольно… убого. Но так вышло, что туда сходились в обеденный перерыв и журналисты из разных редакций, расположенных рядом на Пушкина, и чиновники из Наробраза, что напротив, и даже «люди с площади», комитетчики. Тут за одним столом сидели сторож из гороно Гасан Салтинский и Мигзар – младший брат крупного обкомовского работника.

Как-то я неправильно начал. Нужно было с Клары. Вообще-то смены в Чайхане было две. В одну выходили Патя – благожелательная немолодая аварка и Хачита – так мы называли ее помощницу за огромный рост, орлиный профиль и лицо сурового гуронского воина. А в другую – Клара и Соня. Соня даже во внимание не принималась, тихая старушка, как в мультиках рисуют. А вот Клара….Она цвела в этих убогих декорациях, как дивная роза. Все в Кларе было чересчур – ярко-рыжие, крашеные хной волосы, много пудры, много румян, громкий командный голос и красные сапоги. Ей бы быть хозяйкой портового кабака, глушить ром и одним ударом отправлять в нокаут буянов – а вот пришлось управляться с тонкими стаканами-армуды и с заварочными чайниками – большой чайник – 30 копеек, маленький – 20, плюс лимон, сахар… В общем, без размаха. Может, потому у Клары время от времени случались приступы плохого настроения, тогда могла и матюгом.. Но если хорошее расположение духа – чай заваривала, как никто.

В общем, Чайхана слыла опасным местом – там был рассадник, как вольнодумства, так и неизбежно следующего за ним стукачества. Иногда спорили так жарко, что к следующей встрече готовились, читали специальную литературу. Главными темами были имам Шамиль и сталинизм. Некоторые беседы из застольных перетекали и в периодику – так Саша Торба начал спор с Зубаиром Османовым в чайхане, а потом продолжил на страницах родного «Комсомольца Дагестана», предоставив слово и оппоненту. Как-то все это легковесно звучит, мол, говорильня, бездельники собирались, поэтому, забегая вперед, сообщу, что многие из «чайханщиков» стали очень удачливыми предпринимателями.

Ходили в чайхану удивительные люди. Например, Витя Бондарь, он как-то угодил под поезд, потерял руку, ногу, но был крутой программист. В 90-е за ним чеченцы настоящую охоту устроили, им хакер нужен был. Так он вышел из дома и уехал, в чем был. Леша Шмелев – половине универа дипломные писал. Замечательный рассказчик Тагир Гайдаров, он умел заурядную историю рассказать так, что все падали со смеху. Гена Пейсахов – он тогда был единственным на Северном Кавказе, кто закончил Ростовскую консерваторию по классу ударных, такой фанат барабанов был. Айдемир, который один из первых поднял «шамилевское знамя» и как-то явился в чайхану в папахе, после чего долго ходила шутка – мол, следующим шагом должен быть торжественный айдемиров въезд на коне. Дима Горбанев, Мирза Айдунбеков, Бахтияр Ахмедханов… Можно долго перечислять..

И уж без Мурада Тамадаева чайхана не была бы чайханой. О, он был широкий человек! Ходила байка, как они с приятелем по имени Сепа (прозвище образовалось от «сепаратизма», о котором Сепа любил порассуждать) отправились к девицам. Да-да, в то время тоже были такие места. Вошли. Впереди Мурад – здоровенный такой, из-за его спины выглядывает маленький Сепа, спрашивает – Сколько? А в кредит можно? А Мурад, узнав, что все удовольствие стоит всего 10 рублей, отчеканил – «Я не имею дела с дешевыми женщинами!» и протянул две четвертные. Другая история, связана с приездом в город актрисы Елены Цыплаковой – они с Тамадаевым оказались в одной компании, и Елена спросила насчет обрезания, мол, зачем?. Тамадаев пожал плечами и начал «Во-первых, это красиво…». Никакого «во-вторых» уже не понадобилось. Все рыдали!

Мурад умер несколько лет назад. От рака. И многих других уже нет. Нет и самой чайханы, на ее месте стоит ресторан Теремок. Мне часто приходилось слышать насмешки по поводу этой странной конструкции, но мало, кто знает, что автором проекта был Шапи Гусейнов, один из чайханщиков. И он, работая над проектом, мало думал об эстетике, а больше заботился о том, чтоб при постройке не было вырублено ни одно дерево из тех, что окружали нашу Чайхану.

Был такой город; Фрагмент; Станислав Дидковский 60-80-е

59.96 КБ

- Каждый вечер в нашу однокомнатную квартиру на Николаева приходили дру¬зья родителей. Практически все они, как и мои родители, работали на приборо¬строительном заводе, но киношному и литературному образу «пролетария», то есть очень «советского», невежественного, запойного человека, никак не соответствовали. Это были заводские, но интеллигентные люди. Никакой водки и ско¬вородок с жареной картошкой - «Ркацители», чурек и сыр. Тогда любой «белый» сыр называли брынзой. Мы, дети, обычно сидели под столом, во что-то играли и слушали вполуха. А родители говорили о разном, о Солженицыне, например, слу¬шали Галича и Высоцкого. Или рассматривали польский журнал «Pano-rama», он тогда в каждом киоске продавался. Читать на польском никто не умел, но там были красивые картинки, а на третьей странице обязательно фотография обнаженной по пояс красотки. И Солженицын, и красотка были явлениями одного порядка. Ветер из другого мира.

Солженицына привозил дядька, брат мамы. И в моем детском представлении Сол¬женицын был такой старый еврей с вислым носом, что сидит где-то и пишет, пишет. Дядька работал в каком-то очень секретном НИИ, и друзья родителей по очереди читали Булгакова и «Раковый корпус», перефотографированный с фотографий же. Поэтому кое-где страница блестела, и поверх непонятных слов было дописано уже от руки. Дядя Слава, как я сейчас понимаю, вообще был диссидент, помню его фразу: «Ленин был властолюбив и революцию из-за этого сделал». По тогдашним временам за такое можно было и в КГБ угодить. Среди родительских друзей были очень за-бавные люди. Например, дядя Валера, Валерий Ивницкий. Он ходил в ярко-красной рубашке, в джинсах, которые до него, наверное, человек 15 носили, и в самодельных деревянных сабо. Из заднего кармана джинсов обязательно торчала «L'Humanite» или что-нибудь в этом роде. У него не было художественного образования, но он ра¬ботал художником сначала на заводе, а потом и в Худфонде. Тогда Союз художников располагался на Буйнакского, там, где сейчас Союз архитекторов, и ни одну вывеску, даже для за¬нюханного магазинчика, без одобрения худсовета сделать было нельзя. Потому Ма-хачкала выглядела по-человечески.

Знаешь, я иногда думаю, как ни страшно это звучит, что Махачкала должна быть благодарна сталинским чисткам и репрессиям. Именно так сюда попадали люди, которые и формировали лицо города. Художники Алексей Августович с Галиной Конопацкой, например. Или наш преподаватель из художественного училища Сталина Андреевна Бачинская. Она была маленькая, сухонькая, в каких-то странных одеждах, ненакрашенная, с пучком седых волос на затылке, но когда начинала говорить… Она читала «Историю искусств». Не знаю, где она брала эти репродукции, но о Тулуз-Лотреке, о Малевиче и Кандинском мы узнавали от нее. Занятия в училище начинались в 11 часов, закан¬чивались в 17:20, но никто домой не торопился. «У Сталины будет что-нибудь?» - «Вроде да». «Что-нибудь» - это значило свечи, чай, стихи Цветаевой или Ахмато¬вой, переписанные от руки, портрет той же Ахматовой работы Альтмана, пластинки с классикой, разговоры, споры, споры…

До сих пор не знаю, как попала в Дагестан Александра Марковская. Она тоже была нашим преподавателем и о ней тоже ходили слухи, что ссыльная. Сутулая, по¬луслепая, в платке из козьего пуха. Могла случайно на занятии бросить фразу: «Как-то мы с Лилей Брик…» или «Всегда недолюбливала Маяковского - бузотер и горлопан!». И по этим словам вырисовывалась какая-то иная, прошлая жизнь. Она была для нас небожительницей, ходили легенды, что в 70 лет она прыгала с парашютом, чтобы лучше понять и пере¬дать на картине состояние парашютиста.

В том же училище подрабатывал натурщиком еще один ссыльный - Дедушка Дрейслер или Дрекслер, сейчас уже и не помню. Грузный, одинокий старик. Бар¬ские манеры, густой низкий голос, седина, обязательно пиджак, галстук, пусть и не ¬глаженные брюки. Был знаком с Есениным, Чуковским, о Толстом знал все. Кажется, он был литературовед. Жил рядом с училищем и подрабатывал натурщиком. За 60 копеек в час. А если обнаженка, то за рубль двадцать. Умер один, никого рядом не оказалось. Соседи хватились его только через несколько дней…

Натурщики у нас вообще были интересные. Помню старика Хип-хопа, который без портвейна позировать не мог. Еще одного, похожего на Сталина и подчеркивающего это сходство френчем. У него был стеклянный глаз, который он через раз забывал. И еще помню Софу. Это была крашеная блондинка лет 30-ти. Она позировала обнажен¬ной, но в черных очках, такая форма стыдливости.