Tags: Издатое

ОНА В ПРИСУТСТВИИ ЛЮБВИ И СМЕРТИ

- Случилась не так давно история. У молодой женщины было двое детей от первого брака. И ее кто-то познакомил с человеком, они заключили мусульманский брак. Он ей очень понравился – обаятельный, добрый, с высшим образованием, очень полюбил ее детей, дети полюбили его. Он был женат, обещал развестись, а пока предложил быть второй женой. Она знала, что маме это не понравится, решила о браке не говорить ей. А потом как-то он пришел домой с оружием. Оказалось, он в розыске, потом выяснилось, что он принес присягу Аль Багдади. И вот тогда она страшно перепугалась. Говорит ему: «Мне страшно, у меня дети, давай мы все прекратим». А он ей: «Ты чо? Ты жена теперь. Молчи. Скажешь что-нибудь, у тебя будут проблемы, я не один, за меня есть, кому отомстить». Она рассказывала, как ждала, когда же его убьют, и все закончится. И вот в один прекрасный день на лестнице у них началась какая-то возня. Он говорит: «Посмотри в глазок». Глазок оказался залепленным. И этот милый мальчик ей сказал: «Выйди на лестницу, взгляни, что там».

- Что? Он же не мог не знать, что означает залепленный глазок!

- Конечно. Вот такой хороший добрый мальчик. Она вышла и тут же получила несколько пуль в живот. Отползла потом в шкаф и сидела там, исходя кровью. Съела все обезболивающие таблетки, которые были в квартире. В это время в квартире начали спецоперацию: заварили дверь, в потолке просверлили дырки, спустили камеры в каждую комнату. Мама ее бегала вокруг оцепления, говорила: «Там моя раненая девочка!» Ей отвечали: «Там не девочка, там террорист». Она: «Вы с ума сошли? Какой террорист!» И ей объяснили, что муж ее дочери – боевик. Ничего не понимающая мама кричала, что ее девочка не замужем. И как сказала она мне потом: «Молодцы эти ребята, которые стояли в оцеплении, не всякий бы выдержал мою истерику». Маме дали возможность позвонить. Так она в первый и в последний раз говорила с зятем. Он сказал, что сам не выйдет, но попросил вывести жену. Через пять часов подогнали машину, люльку подняли до девятого этажа, девушка доковыляла до балкона, рухнула в эту люльку и потеряла сознание.

#Daptar

http://www.daptar.ru/article/282/ona-v-prisutstvii-lyubvi-i-sme

Хранитель древностей

Магомед Рамазанов, смотритель музея Кала-Корейш – о том, как черти костер палили, как соседей встречали, и о спрессованном времени:

– Уже больше 10 лет я тут смотрителем, живу здесь с февраля до ноября-декабря, в город только за зарплатой приезжаю. А что я там забыл, в этом городе? Я сам механизатор, 30 лет отработал, ушел на пенсию. А в это самое время двоюродный брат, который тут работал до меня, погиб в аварии. И с 2004 года я уже тут вместо него. Немножко странно это, когда твое село, где ты бегал по улицам еще мальчишкой, где жили, ходили в гости друг к другу, смеялись и ссорились твои родственники и соседи, вдруг становится музеем. А ты при нем – как бы охранником. Хотя сейчас уже не очень странно, привык.

Я живу в родительском доме, отремонтировал там комнату, поставил мебель кое-какую, постель себе, плитку еще электрическую принес, и живу. Утром я встаю в 5-6 часов. Спать неохота, возраст, наверное. Позавтракаю, чай попью и иду… «Обходить» неправильно звучит, я, можно сказать, просто гуляю.

Когда из дома выхожу, обязательно немного стою на пороге. У нас, как и в Кубачи, облака прямо на село ложатся, кто не здешний, думает, что туман, а это облака. Неделю может лежать. Через них смотришь и видишь: прямо – горы, чуть левее – мавзолей, а справа – сад. Я сам его посадил. Там абрикос, черешня, белая слива, айва, дикая вишня, горьковатая такая. Когда весной зацветают, красиво очень, сквозь облако все светится, будто в детстве.

… Рассказывала мать, как раньше жили люди, у нас же труднодоступное село, на покушать трудно было заработать. Наша семья не голодала, у бабушки были свои огороды, людей нанимала, они сеяли пшеницу, убирали, она им платила. Но так не у всех было. Когда были голодные годы, мужчины заготавливали древесный уголь в лесу и продавали кубачинским и харбукским мастерам, в Амузги. А женщины уходили в соседние села что-то продать, поменять. Дети выходили на окраину села, плакали, ждали мам. У кого вернулась мать, лягут спать сытыми. У кого нет, голодными останутся.

… Я сам мало что помню, нас переселили в Чечню в 44-м, когда мне 6 лет было. Учитель истории в селе был, пока он был жив, мы с ним вместе составили план улиц, имена записали, кто, где жил. Прозвища тоже записали. Рассказывали, что один как-то с кутана ехал на лошади домой и увидел костер. Подъехал ближе, а это черти развели огонь, праздновали. У него с собой было ружье, он выстрелил в огонь и черти разбежались. Бежали и кричали «воркуна-воркуна!». Так и называть его стали – Воркуна.

… Наше село очень старое, Уркмуци называлось раньше, потом пришли арабы. Первыми в Дагестане ислам приняли лакцы; оттуда арабы спустились к кубачинцам – они не приняли; потом спустились в наше село, смотрят, место хорошее, и обосновались. И название новое дали – Кала-Корейш. Не знаю даже, сколько веков нашему роду, от Амирхана уцмия он идет. Тут его могила. Еще много разных древностей, есть могила, где похоронены вместе девушка, лошадь и собака. Рассказывали старики, что во время пятничного намаза, когда все мужчины были в мечети, на село напали соседи-кубачинцы (они тогда еще ислам не приняли). А первой им встретилась девушка, она лошадь вела на водопой и за ней собака увязалась. Кубачинцы убили их. Женщины увидели это и подняли шум. На шум мужчины выскочили, 40 молодых парней-кубачинцев убили. Кубачинцы тела забрали, ночью похоронили их в братской могиле. Если кто спрашивал, зачем землю копаете, отвечали, для травы поле делаем. Не хотели признаваться, что у них убито столько людей.

… Я обход начинаю с площадки, что рядом с селом. Потом по центральной улице прохожу. Если где-то есть крапива, то скашиваю, у меня с собой всегда кусок от косы на палке. Потом по крайней улице поднимаюсь обратно. Смотрю, все ли цело, не обвалилась ли где стена. Затем еще за водой ходить надо, а гора эта, по которой нужно спускаться до речки, как лошадиная спина: тонкая тропинка и с обеих сторон обрывы. Если делать нечего, то ложусь спать после обеда. Потом встаю, ужин приготовлю, от делать нечего что-нибудь почитаю. В последнее время по истории книги читаю, раньше особо не интересовался, да и некогда было.

Но так бывает, если людей нет. А сюда же и на зиярат приходят, даже из Чечни приходят, и туристы бывают часто. Когда они приезжают, надо им все показать, мавзолей показать, кладбище, мечеть. Она странная, эта мечеть, снаружи маленькая, а зайдешь – внутри просторно, много места. Один ученый тут был, сказал, что и село такое – вроде небольшое, а внутри, будто слой на слое. «Спрессованная история» – вот так он сказал.

Но они все уезжают, и я опять остаюсь один, хожу, смотрю, есть ли урожай ореховых деревьев. Иногда ловлю себя на том, что думаю вслух, будто бы сам с собой разговариваю. А может, и не с собой, может, с самим селом и говорю.

И оно слышит

Фото Геннадия Викторова и Шамиля Гаджидадаева

http://journaldag.ru/262-iz-glubiny-vekov-kala-koreysh-vpered-v-proshloe.html

(no subject)

И это была последняя ночь в Стамбуле, во мне плескалась ракия и слезы, а надо мной чайки метались в небе, как белобрюхие панические рыбы. У меня до сих пор горько во рту от пахлавы и щербета, а в глазах рябит от огней и лиц, я не купила себе юбку, яркую, как середина лета, мне казалось, что я ее недостойна и это всем станет ясно, как только они посмотрят на нас с юбкой.

Душа моя, я пела с какой-то странной женщиной в странном ресторанчике, представь! Правда пела, хотя этого никто не слышал, только она знала, что пою.

Но сначала послушай, тут так, надо идти по Истиклялю, это имя улицы, такое хрупкое бьющееся имя, ты подумай, а потом вдруг смертельно устать от всего, от чужого веселья, от огней и тогда сразу свернуть в один из переулков и изнемочь уже от тесноты и жаровень, и гула голосов, и чужой речи и запахов еды таких густых, что ты пробиваешься через них и выходишь пошатываясь, навсегда сытый, вот тогда и будет этот ресторанчик, душа моя.

И в ресторанчике будет его хозяин, гибкий седой мужчина, носастый, улыбчивый.

И будут сидеть его гости за столиком, практически на улице и будет опять сидеть она. Ты поймешь, что это она, у нее вульгарный смех и затравленный взгляд. Она немолодая, густо накрашенная с оголенными плечами и глубоким декольте. Она подзывает к себе каких-то оборванных уличных музыкантов, машет им, будто ищет спасения, и они подходят спасать и она начинает петь.

Она поет про родство и сиротство, про то, как прекрасна свобода быть жалкой и все потерявшей, как мучительно ждать, когда на плечо опустится ладонь, но ложится только загар и это неосуществившееся незагорелое место на твоём плече и есть вся твоя тайна, твоя слабость и твоя отвага, и твоя злость, и просьба, которую никто никогда не расслышит и правильно сделает, правильно сделает.

Она пела, и я не понимала, как люди вокруг оставались живыми под этот ее голос, который бился о стены и поднимался вверх к черному низкому небу над Истиклялем.



Пела про любовь, конечно, пела кому-то далекому, заговаривала судьбу. Давай убежим, – пела она, – давай убежим ото всех и станем ходить всюду вместе, держась за руки, и это будет вечно, то есть, год или два, а потом ты закрутишь с красивой официанткой, станешь пропадать в ее ресторанчике, а я с горя решу топиться, но передумаю и заведу шашни с дрессировщиком тигров и уже почти убегу с ним и тиграми, а ты уже почти перенесешь все свои вещи к официантке, но вдруг как-то вечером мы, уже совсем чужие, посмотрим друг на друга, и не говоря ни слова, соберем наши манатки и уедем ночным автобусом. вместе. в другой город. где все повторится и еще повторится, но мы в конце концов обязательно будем уезжать ночным автобусом. вместе

Наверное, именно это она и говорила, я не знаю языка, а я смотрела на нее сверху с балкончика над залом, облокотившись на перила смотрела, и отвечала ей по-русски – знаешь, ты пой, – говорила я, – потому что когда ты поешь так хрипло и фальшиво, я могу не думать ни о чем.


Я ей говорила, - знаешь, вот кончается день, а с ним и город и завтра станет все другое и я сяду в металлическую странную птицу и она сделает вид, что летит, а на самом деле рабочие в спецовках просто передвинут декорации и я забуду тебя, обязательно забуду, иначе станет больно жить.

Она была жалкая и красивая одновременно, и она купила венок, душа моя. Мимо бегали дети, продавали венки из цветов, и она подозвала и купила себе венок и надела, и сама расплатилась за него, хотя пятеро мужчин сидели с ней за одним столом. Они кивали ей, улыбались, подливали в ее стакан, но никто из них не дернулся, когда она полезла в свою сумочку за деньгами и это ужасно неправильно.


Женщины не должны сами покупать себе такие венки. Как и такие юбки, юбки, похожие на пестрое лето не покупаются просто так, от скуки, от много денег, особенно если ты не носишь юбки, я говорила себе – пойми, ну это смешно, мне ее никак нельзя.

А эта женщина, потерянная сестра, она хрипло пела, будто кричит и плачет, и все понимала про юбку, про чаек, про судьбу и тоску, слишком много понимала, в этом своем венке, чтобы я могла там оставаться, душа моя, слышишь ли!

ХХХ

Марьям сбросила ссылку, говорит, вот, держи, ут про того мужика, о котором ты писала, целый фильм сняли!
http://www.snob.ru/selected/entry/49916
Я поглядела, похихикала, поотм поискала свою колонку.. Неее, мой мужик был круче. И контекст круче, и мужиковый текст, и сам посыл)))Collapse )

Был такой город; Фрагмент; Шахин Гаджиев, 60-80-е

439.03 КБ

...Если бы человеку непосвященному сказали, что в этом невзрачном заведении в Городском саду бурлит своя, особая жизнь, что это своего рода клуб – он бы, наверное, покрутил пальцем у виска. Одноэтажное строение с деревянными стенами, выкрашенными серо-зеленой краской, как в паспортном столе или ЖЭКе, с большими окнами и 10-ю грязноватыми столиками выглядело довольно… убого. Но так вышло, что туда сходились в обеденный перерыв и журналисты из разных редакций, расположенных рядом на Пушкина, и чиновники из Наробраза, что напротив, и даже «люди с площади», комитетчики. Тут за одним столом сидели сторож из гороно Гасан Салтинский и Мигзар – младший брат крупного обкомовского работника.

Как-то я неправильно начал. Нужно было с Клары. Вообще-то смены в Чайхане было две. В одну выходили Патя – благожелательная немолодая аварка и Хачита – так мы называли ее помощницу за огромный рост, орлиный профиль и лицо сурового гуронского воина. А в другую – Клара и Соня. Соня даже во внимание не принималась, тихая старушка, как в мультиках рисуют. А вот Клара….Она цвела в этих убогих декорациях, как дивная роза. Все в Кларе было чересчур – ярко-рыжие, крашеные хной волосы, много пудры, много румян, громкий командный голос и красные сапоги. Ей бы быть хозяйкой портового кабака, глушить ром и одним ударом отправлять в нокаут буянов – а вот пришлось управляться с тонкими стаканами-армуды и с заварочными чайниками – большой чайник – 30 копеек, маленький – 20, плюс лимон, сахар… В общем, без размаха. Может, потому у Клары время от времени случались приступы плохого настроения, тогда могла и матюгом.. Но если хорошее расположение духа – чай заваривала, как никто.

В общем, Чайхана слыла опасным местом – там был рассадник, как вольнодумства, так и неизбежно следующего за ним стукачества. Иногда спорили так жарко, что к следующей встрече готовились, читали специальную литературу. Главными темами были имам Шамиль и сталинизм. Некоторые беседы из застольных перетекали и в периодику – так Саша Торба начал спор с Зубаиром Османовым в чайхане, а потом продолжил на страницах родного «Комсомольца Дагестана», предоставив слово и оппоненту. Как-то все это легковесно звучит, мол, говорильня, бездельники собирались, поэтому, забегая вперед, сообщу, что многие из «чайханщиков» стали очень удачливыми предпринимателями.

Ходили в чайхану удивительные люди. Например, Витя Бондарь, он как-то угодил под поезд, потерял руку, ногу, но был крутой программист. В 90-е за ним чеченцы настоящую охоту устроили, им хакер нужен был. Так он вышел из дома и уехал, в чем был. Леша Шмелев – половине универа дипломные писал. Замечательный рассказчик Тагир Гайдаров, он умел заурядную историю рассказать так, что все падали со смеху. Гена Пейсахов – он тогда был единственным на Северном Кавказе, кто закончил Ростовскую консерваторию по классу ударных, такой фанат барабанов был. Айдемир, который один из первых поднял «шамилевское знамя» и как-то явился в чайхану в папахе, после чего долго ходила шутка – мол, следующим шагом должен быть торжественный айдемиров въезд на коне. Дима Горбанев, Мирза Айдунбеков, Бахтияр Ахмедханов… Можно долго перечислять..

И уж без Мурада Тамадаева чайхана не была бы чайханой. О, он был широкий человек! Ходила байка, как они с приятелем по имени Сепа (прозвище образовалось от «сепаратизма», о котором Сепа любил порассуждать) отправились к девицам. Да-да, в то время тоже были такие места. Вошли. Впереди Мурад – здоровенный такой, из-за его спины выглядывает маленький Сепа, спрашивает – Сколько? А в кредит можно? А Мурад, узнав, что все удовольствие стоит всего 10 рублей, отчеканил – «Я не имею дела с дешевыми женщинами!» и протянул две четвертные. Другая история, связана с приездом в город актрисы Елены Цыплаковой – они с Тамадаевым оказались в одной компании, и Елена спросила насчет обрезания, мол, зачем?. Тамадаев пожал плечами и начал «Во-первых, это красиво…». Никакого «во-вторых» уже не понадобилось. Все рыдали!

Мурад умер несколько лет назад. От рака. И многих других уже нет. Нет и самой чайханы, на ее месте стоит ресторан Теремок. Мне часто приходилось слышать насмешки по поводу этой странной конструкции, но мало, кто знает, что автором проекта был Шапи Гусейнов, один из чайханщиков. И он, работая над проектом, мало думал об эстетике, а больше заботился о том, чтоб при постройке не было вырублено ни одно дерево из тех, что окружали нашу Чайхану.

Был такой город; Фрагмент; Станислав Дидковский 60-80-е

59.96 КБ

- Каждый вечер в нашу однокомнатную квартиру на Николаева приходили дру¬зья родителей. Практически все они, как и мои родители, работали на приборо¬строительном заводе, но киношному и литературному образу «пролетария», то есть очень «советского», невежественного, запойного человека, никак не соответствовали. Это были заводские, но интеллигентные люди. Никакой водки и ско¬вородок с жареной картошкой - «Ркацители», чурек и сыр. Тогда любой «белый» сыр называли брынзой. Мы, дети, обычно сидели под столом, во что-то играли и слушали вполуха. А родители говорили о разном, о Солженицыне, например, слу¬шали Галича и Высоцкого. Или рассматривали польский журнал «Pano-rama», он тогда в каждом киоске продавался. Читать на польском никто не умел, но там были красивые картинки, а на третьей странице обязательно фотография обнаженной по пояс красотки. И Солженицын, и красотка были явлениями одного порядка. Ветер из другого мира.

Солженицына привозил дядька, брат мамы. И в моем детском представлении Сол¬женицын был такой старый еврей с вислым носом, что сидит где-то и пишет, пишет. Дядька работал в каком-то очень секретном НИИ, и друзья родителей по очереди читали Булгакова и «Раковый корпус», перефотографированный с фотографий же. Поэтому кое-где страница блестела, и поверх непонятных слов было дописано уже от руки. Дядя Слава, как я сейчас понимаю, вообще был диссидент, помню его фразу: «Ленин был властолюбив и революцию из-за этого сделал». По тогдашним временам за такое можно было и в КГБ угодить. Среди родительских друзей были очень за-бавные люди. Например, дядя Валера, Валерий Ивницкий. Он ходил в ярко-красной рубашке, в джинсах, которые до него, наверное, человек 15 носили, и в самодельных деревянных сабо. Из заднего кармана джинсов обязательно торчала «L'Humanite» или что-нибудь в этом роде. У него не было художественного образования, но он ра¬ботал художником сначала на заводе, а потом и в Худфонде. Тогда Союз художников располагался на Буйнакского, там, где сейчас Союз архитекторов, и ни одну вывеску, даже для за¬нюханного магазинчика, без одобрения худсовета сделать было нельзя. Потому Ма-хачкала выглядела по-человечески.

Знаешь, я иногда думаю, как ни страшно это звучит, что Махачкала должна быть благодарна сталинским чисткам и репрессиям. Именно так сюда попадали люди, которые и формировали лицо города. Художники Алексей Августович с Галиной Конопацкой, например. Или наш преподаватель из художественного училища Сталина Андреевна Бачинская. Она была маленькая, сухонькая, в каких-то странных одеждах, ненакрашенная, с пучком седых волос на затылке, но когда начинала говорить… Она читала «Историю искусств». Не знаю, где она брала эти репродукции, но о Тулуз-Лотреке, о Малевиче и Кандинском мы узнавали от нее. Занятия в училище начинались в 11 часов, закан¬чивались в 17:20, но никто домой не торопился. «У Сталины будет что-нибудь?» - «Вроде да». «Что-нибудь» - это значило свечи, чай, стихи Цветаевой или Ахмато¬вой, переписанные от руки, портрет той же Ахматовой работы Альтмана, пластинки с классикой, разговоры, споры, споры…

До сих пор не знаю, как попала в Дагестан Александра Марковская. Она тоже была нашим преподавателем и о ней тоже ходили слухи, что ссыльная. Сутулая, по¬луслепая, в платке из козьего пуха. Могла случайно на занятии бросить фразу: «Как-то мы с Лилей Брик…» или «Всегда недолюбливала Маяковского - бузотер и горлопан!». И по этим словам вырисовывалась какая-то иная, прошлая жизнь. Она была для нас небожительницей, ходили легенды, что в 70 лет она прыгала с парашютом, чтобы лучше понять и пере¬дать на картине состояние парашютиста.

В том же училище подрабатывал натурщиком еще один ссыльный - Дедушка Дрейслер или Дрекслер, сейчас уже и не помню. Грузный, одинокий старик. Бар¬ские манеры, густой низкий голос, седина, обязательно пиджак, галстук, пусть и не ¬глаженные брюки. Был знаком с Есениным, Чуковским, о Толстом знал все. Кажется, он был литературовед. Жил рядом с училищем и подрабатывал натурщиком. За 60 копеек в час. А если обнаженка, то за рубль двадцать. Умер один, никого рядом не оказалось. Соседи хватились его только через несколько дней…

Натурщики у нас вообще были интересные. Помню старика Хип-хопа, который без портвейна позировать не мог. Еще одного, похожего на Сталина и подчеркивающего это сходство френчем. У него был стеклянный глаз, который он через раз забывал. И еще помню Софу. Это была крашеная блондинка лет 30-ти. Она позировала обнажен¬ной, но в черных очках, такая форма стыдливости.

Был такой Город; Фрагмент; Сиражутдин Патахов, хирург, 60-70-е

151.02 КБ
Шестая слева Рукият Яхьяева


- Вы удивляетесь, что я пришел на встречу, даже не поняв толком, кто именно мне звонит? Так это сейчас все насторо¬женные стали, недоверчивые, а в том городе, который я знал, часто даже двери не запирали, а люди были открытыми и доброжелательными. И вот в том именно городе, несмотря ни на что, ни на какие внешние обстоятельства, я продол¬жаю жить.

Я в Махачкале с 69-го года. Получается, сорок лет. А вообще-то я согратлинец, хотя вырос и школу закончил в Гунибе. Наш род, можно сказать, весь медицинский, из всех Патаховых практически 90% медики. Я как-то взял и сложил вместе свой медицинский стаж и стаж всех моих родных, и получилось целых 570 лет. Можете себе такое представить?!

Вообще-то я с детства мечтал, что поступлю в Харьковский авиастроительный. Почему-то в голове это у меня сидело. Я даже знал, на какой факультет хочу - на авиамоторный. Но все мои планы разрушил случай. В Гуниб приехал академик Вишневский, они с моим отцом, можно сказать, приятель¬ствовали. Увидел меня, а я уже выпускником был, спросил отца, куда я поступать буду. Ну, отец и сказал, что, мол, в ме¬дицину определю. Так что не без помощи Вишневского я по¬ступил в Ленинградскую военную академию, но проучился там недолго и перевелся в наш мединститут. И вот, когда я в 1969-м окончательно обосновался в Махачкале, то понял, как город изменился. А ведь я его помню с дет¬ства.

Сюда меня в 1963 году на летние каникулы отправил отец, чтобы я подучился русскому языку. Жил я у тети Рукият — жены двоюродного брата моего отца. Он погиб на фронте, а тетя так и не вышла больше замуж, воспитывала двоих детей и очень меня любила, все говорила, что я очень похож на Магомеда, ее мужа. Ну так вот, жила она на улице Магомеда Гаджиева, дом 94, там сейчас, кажется, агрофирма «Согратль», а раньше стояли большие ворота, за которыми располагался колхозный двор, там в столовой тетя работала поварихой. Про тетю я бы хотел особо.Collapse )

Был такой город; Фрагмент; Далгат Ахмедханов; 50-60-е

КНИЖКУ СДАЛА!!!! Теперь остается только ждать)

51.85 КБ

...а через год мы поженились. Убежали с лекций, встретились на углу улиц Ермошкина и Леваневского. В занюханной комнатушке стоял стол, будто бы изрезанный ножом и потом заляпанный чернилами, за ним сидела неприветливая тетка. Через несколько минут мы поставили свои подписи в журнале бракосочетаний и официально стали мужем и женой.. И тут же разбежались по своим институтам.

Уже как семья мы поселились на Леви¬на. Считалось, что у нас на Горке (это так называлось вне зависимости, какая улица имеется в виду) самое вкусное молоко и его можно было купить практически в лю¬бом дворе. И бродили от дома к дому старьевщики, скупали тряпье. Дети бросались к ним, несли разные разности, а взамен получали такие мячики на резинке и прочие игрушки. Лудильщики также ходили по дворам, это все больше лакцы были, продав¬цы керосина подъезжали на своих осликах, дудели в рожок и гнусаво кричали: «карасинь, карасинь!», точильщики обещали сделать все ножи в доме острыми. А когда подъ¬езжала тележка ассенизатора, все зажимали носы. Представьте себе, ишачок тащит здоровую бочку на двух колесах, там же пристроена длиннющая палка, дрын такой с ведром на конце. Въезжает во двор, и золотарь вычерпывает яму этим ведром, слива¬ет все в бочку, а потом едет дальше, а полная бочка качается, подпрыгивает на ухабах и расплескивает зловонную жижу. так что амбре еще где-то с час висит в воздухе, колышется между домами. Больше всего от мальчишек доставалось бродячим... как бы их назвать... ну... ходили люди такие по дворам, обрезание делали. Без особых затей, опасной бритвой чик, и готово. так вот, мальчишки, которые этой операции уже подверглись, при приближении такого человека забирались на крыши и обстреливали его камнями. Мстили, наверное, за причиненные страдания.

Да, я же не рассказал про мусор! Мусорных баков еще не существовало, и по вечерам из домов выбирались люди со свертками, с ведра¬ми, отходили подальше от своих ворот и копали ямку. Что-то туда высыпали из ве¬дер и, быстро забросав землей, шмыгали назад в дом. каждое утро вырастали новые холмики — мусорные захоронения.

Мы снимали однокомнатную конуру с низким фанерным потолком. Не помню уже, сколько она стоила, помню лишь, что летом жара стояла невыносимая, а зимой спасались тем, что топили печку. кто ее строил, какой такой мастер? В печи не было никаких заслонок, она накалялась моментально, и в самый суровый мороз в комнате было пекло, градусов 36, наверное. Но тепло сразу же уходило в атмосферу, и к утру в комнатенке была уже чуть ли не минусовая температура. Еще мыши донимали. Еду нужно было прятать. Оставишь на столе — сожрут моментально. Хотя это нам еще повезло, когда мы переехали на Малыгина, то поняли — мыши животные очень милые. На Малыгина под полом жили крысы, они прогрызали доски и вылезали в комнату. Приходилось в каждую дыру вбивать полено. И у нас таких поленьев торчало из пола штук шесть, так что приходилось лавировать между ними, чтобы не споткнуться.

Кто бы мог предположить, что спустя годы, я буду вспоминать об этих чужих, неуютных, холодных домах чуть ли ни с нежностью. Будто в их стенах до сих пор звучит эхо наших голосов и они освещены и согреты нашей молодостью.

241.99 КБ
самый маленький и сосредоточенный - Далгат.

А на этой справа - его мама, Елизавета Саввична.
29.48 КБ

«Культура поведения и этикет дагестанцев. XIX – начало XX века»

Старое интервью. Почему-то захотелось выложить. Не помню, было ли уже у меня или нет. Подкат убрать не удалось, не взыщите.

91.25 КБ

Эта
книга попала мне в руки совершенно случайно. Лежала на столе в редакции и я
взялась листать от скуки. Машинально переворачивала страницы, пробегая текст по
диагонали, и тут наткнулась на абзац, после которого села и внимательно прочла
всю книгу от корки до корки. Мало того, что прочла, я ее клянчила у владельца,
а, не выклянчив, через год все-таки раздобыла всеми правдами и неправдами. Так
что теперь у меня есть свой экземпляр. Со строчками, подчеркнутыми карандашом,
с загнутыми уголками, с закладками – какой и должна быть книга, с которой
работаешь, к которой постоянно обращаешься. Но сначала, пожалуй, я тот самый
абзац перескажу, как помню. А было там следующее, что, дескать, если стояла
группа мужчин и мимо них проходила женщина, то они по законам этикета должны
были повысить голос. И знаете для чего? Чтобы женщина слышала – говорят не о
ней, чтобы шла себе спокойная, уверенная, горделивая. А теперь вот что, если
кто считает, что это фрагмент из рыцарской жизни, должна разочаровать. Не из
рыцарской. Из жизни совсем недавнего Дагестана. И это не беллетристика, не
исторический роман, где по законом жанра все сплошь идеализировано. Книга, о
которой я говорю называется «Культура поведения и этикет дагестанцев. XIX
начало XX века». И
автор – наш, дагестанец. Профессор, доктор исторических наук, заведующий
отделом этнографии Института археологии, истории и этнографии Лугуев Сергей
Абдулхаликович.

Collapse )

Был такой город. Фрагмент. Патимат Гамзатова (Капланова), 40-50-е годы

297.83 КБ

Когда началась война, мне было всего 5 лет. Семья наша жила в Школьном пере¬улке, 16, это возле маяка. Дом по тем временам был богатый, из семи комнат. Правда, и нас было немало: родители, семеро детей и тетка. Говорили, что строил его для себя англичанин какой-то, потом купил Вейнер, затем владельцем был русский, а потом уже мы. Дом, кстати, до сих пор стоит. Основательный такой, с толстыми стенами, высота потолков 4 метра, парадный и черный вход. Уже после войны мой отец - он был инженер-строитель - приводил домой троих военно¬пленных немцев, что были в его распоряжении. Они делали у нас ремонт. Белили, красили. Немцы эти были большие аккуратисты: когда после работы мама звала их к столу, обедать - они непременно сначала мылись и переодевались (сменную одежду приносили с собой). Помню, подсмотрела, как они стаканы, перед тем как налить туда молоко, шли ополаскивать. Не потому, что стаканы были грязные, моя мама была хорошей хозяйкой, а скорее по привычке.Collapse )